«Ну вот, началось…» – с тоской подумал Мэйз.
Дальше все было как всегда.
Она бегала вокруг него и причитала, он неподвижно сидел в кресле и с сожалением улыбался. Она пыталась снова соблазнить и возбудить его. Она раздевалась и опять одевалась, танцевала самбу, румбу и что-то еще, она целовала его и проклинала. Он лишь утомленно вздыхал. Через время у Мэйза зарябило в глазах от ее суетного, почти хаотичного движения. Когда она, в конце концов, все же выдохлась и упала в кресло, он молча встал, достал из бумажника стопку банкнот и положил на стол, прямо перед ней.
– Я хотел бы поблагодарить тебя за волшебную ночь, которую ты мне подарила, но не знаю, что подарить тебе в ответ. Как думаешь, этого хватит, чтобы купить что-нибудь на память? – С этими словами он приподнял ее лицо пальцем за подбородок и ласково поцеловал ее в губы на прощание.
Она грустно улыбнулась.
– Сохранить что-нибудь на память о тебе будет неплохо. Жаль только, что
ночь эту нельзя сохранить.
– Почему же? Воспоминания хранятся дольше, чем вещи. Иногда – всю жизнь.
– Но тебя нельзя сохранить… – она заглянула ему в глаза с последней надеждой. Он отрицательно покачал головой и улыбнулся. – Ты шикарный. – Она прикоснулась к его лицу, которое было так близко и при этом совершенно недосягаемо. – Я дико завидую той, которая все же заарканит тебя.
Лишь только за кубинкой захлопнулась дверь, как Мэйз позабыл о ней и приступил к работе.
Ему было необходимо подготовить все для скорейшего отъезда в Лос-Анджелес.
Дело могло принять досадный оборот. Он боялся, что невротичная мать Ромео упрется на своем, и не захочет отпускать юношу от своей юбки. Ромео, конечно, уже совершеннолетний мальчик, и по закону никто не мог распоряжаться его жизнью кроме него самого. Но Мэйз уже понял своего подопечного. Его привязанность и чувство неоплатного долга перед матерью, скуют его по рукам и ногам.
Хотя, положа руку на сердце, Ромео совсем не обязательно было куда-то переезжать. Писать для издательства он преспокойно мог бы и дома, при маме, Люциусе и прочей привычной ерунде.
Но Мэйз хотел ввести его в богему. Он хотел представить его всему художественному сообществу, хотел начать кампанию по его раскрутке нахрапом, интенсивно и по всем фронтам. Так, чтобы о нем узнали все и разом. Лос-Анджелес, Нью-Йорк, потом Сан-Франциско, Бостон и дальше.
И еще.
Увезти Ромео с собой было прихотью Мэйза.
Мэйз так захотел. А чего хотел Мэйз, – того хотел Бог. Так что, стоило поторопиться. В ближайшие часы он намеревался получить готовый контракт из Лос-Анджелеса и представить его Еве Дэниелс, пока та не опомнилась и еще чего не выкинула. Таким жестом, он проявит свое уважение к ее мнению и завоюет немного доверия.
И тогда, первым самолетом – в Лос-Анджелес! Надо было еще распорядиться, насчет доставки домой мотоцикла, Мерседеса и Порше. На этом свете он мог бы обойтись без чего угодно, кроме своих мощных игрушек. Так что машины должны были покинуть город вместе с ним, но прибыть по назначению – раньше него. И еще надо уладить сто сорок восемь дел. Поэтому, время было ему дорого.
3.
Спустя несколько часов, его Бентли уже стоял под домом Дэниэлсов. Элегантный молодой мужчина с дорогим черным портфелем позвонил в дверь.
Мэйз ужаснулся, когда в дверном проеме возникла Ева: бледная, не расчесанная, с синяками под воспаленными глазами, она была одета так же, как и накануне. «Она не ложилась спать. Что-то произошло…» – подумал он.
В нем заиграло тревожное любопытство.
– Добрый день, миссис Дэниэлс. – учтиво сказал Мэйз, как будто ничего не заметил. Женщина смерила его усталым, но от этого не менее злым взглядом.
– В этом дне нет ничего доброго. По вашей милости… – голос ее был сорван.
Доминик изобразил на лице великое изумление и пожал плечами. Ева отступила на шаг и жестом предложила ему войти.
– Но, раз уж вы такой всемогущий, то может быть, вы вытащите Ромео из его комнаты? – Лицо ее вдруг исказилось, и она заплакала. – Он не выходит со вчерашнего дня. Он молчит. Не хочет даже говорить со мной. Даже через дверь! – Она прижала руки к лицу, и плечи ее затряслись. Доминик поспешил наверх. Мало ли, что могло прийти в голову Ромео, с его тонкой душевной конструкцией.
– Ромео! – с тревогой позвал Доминик, и постучал. – Ромео, это я, Мэйз. Ты мне откроешь?
– Да. – Послышался знакомый звонкий голос, и с плеч Мэйза свалилась целая гора. Дверь распахнулась. В отличие от матери, сын выглядел прекрасно. Он был отдохнувшим и свежим. Лицо его казалось напряженным, но никакой истерики в нем Доминик не заметил.