– Ага!
– А кто устраивает?
– Как кто?! МЫ!
– И где?
– В клубе «Ле Солей»! Шикарное место. В девять вечера.
– Там будет интересно?
– Ты что, сомневаешься?! – Мэйз махнул рукой и исчез из вида.
7.
День пролетел незаметно. Мэйз уехал по своим нескончаемым делам. Ромео же последовал его совету, и весь день просидел на пляже с компьютером на коленях.
С тех пор как он приехал в Лос-Анджелес, ему больше не надо было размахивать шариковой ручкой, пока не онемеет рука. Дома ему приходилось всегда писать от руки только потому, что консервативная мать не признавала никаких компьютеров и считала, что настоящий творец должен использовать только бумагу и ручку. «Хорошо, хоть не гусиное перо!»
Теперь работа шла гораздо быстрее и намного продуктивнее. Ромео очень нравились мягкие щелчки клавиш под его пальцами.
Под почти оркестровый аккомпанемент прибоя юноша временами казался себе пианистом, который исполнял соло в какой-то нереальной компьютерно – океанской симфонии. Это казалось ему безумно романтичным.
Вообще, это было восхитительно: сидеть на чудесном пляже в маленькой бухте, со всех сторон закрытой от посторонних глаз высокими отрожистыми берегами, прятаться от солнца под шумными кронами пальм, наблюдать за тем, как синее небо своими курчавыми облаками подражает синему морю с его белыми сверкающими барашками.
Всегда слушать новые песни моря и ветра. По утрам представлять силуэты флибустьерских кораблей на горизонте. На закате мечтать увидеть переливающиеся хвосты и влекущие глаза русалок, которые показывались бы из воды, совсем близко от берега, и манили его в свои темные глубины.
На этом пляже можно было давать волю мечтам и не бояться того, что кому-то они могут показаться глупыми. На этом пляже ему писалось легко, и нужные слова возникали сами собой. За этим пляжем он будет скучать, когда покинет дом Мэйза.
Болван бегал по песку, тоже счастливый и свободный. Возможно, и он придумывал какие-то свои, собачьи песни, которые протяжно распевал потом по ночам, не давая покоя соседским болонкам.
Оба мечтателя вернулись в дом уже на закате. Камелия накрывала на стол к ужину.
– Камелия, – обратился к ней юноша, – почему ты никогда не ешь с нами?
= Ах, милый мой мальчик! Никогда не ешь с нами. Я так тронута! Дай, я тебя обниму, милый! – Женщина почти прослезилась от умиления и сдавила Ромео своими сильными крупными руками.
«Ну, хорошо, – подумал он, – она может называть меня мальчиком. Но только она!»
– Вы у меня такие замечательные! – Звучно всхлипнула она.
Ромео аккуратно высвободился из ее удушливых объятий. Она вытерла глаза розовым платочком.
– Я знаю свое место, Ромео. Я хоть и как мать Доминику, но все-таки было бы лишним мне с вами ужинать. Вы разговариваете о делах. Я бы вас только нервировала своими поучениями. Но это совсем меня не обижает. Не волнуйся. И ужинаю я, вообще-то, пораньше. А то я уже большая девочка, и мне надо следить за фигурой! – Она кокетливо похлопала себя по толстым ляжкам. – Вообще, я давно хочу тебе сказать, Ромео, – понизив голос, проговорила она. – Как ты появился у нас, так в доме так стало хорошо! Так хорошо! – Она прижала руки к груди и запрокинула голову от восторга. – В тебе есть какой-то свет. Даже Доминик, знаешь, он ведь был такой угрюмый. Вечно о чем-то думал, почти не разговаривал. И эта его любовь к мотоциклам, – она недовольно покачала головой, – в больнице лежал по две недели каждый месяц. Я уж сто раз думала, что вот, на этот раз убился насмерть. Но, видать, Господь его хранит. Я бы ему все высказала, да перечить ему нельзя. Он не переносит. А как ты появился, так его прямо и не узнать! Спасибо тебе. Я очень тебя полюбила. Ты мне как внучок совсем. – Она опять накинулась на него, сдавила его еще сильнее и звонко чмокнула в макушку.
Ромео был смущен. Конечно, ее слова льстили ему. Но он не совсем понимал, что же он мог такого сделать. И Мэйз, который, оказывается, совсем недавно был вовсе не такой замечательный. А теперь стал замечательный. И вместо реанимации – просто мазь от синяков. И тоже благодаря ему? И, видимо, даже пес вдруг повеселел и растолстел исключительно благодаря Ромео. Юноша усмехнулся, потому что одинокая женщина просто говорила какую-то чепуху. Милую, приятную чепуху.
Так что Ромео не придал ее словам никакого значения, а тайком стащил со стола кусок хлеба с маслом, ибо был страшно голоден, а к ужину всегда старался дождаться Доминика.
Тот вернулся домой очень нервный. О причинах плохого настроения он не обмолвился ни словом, но то и дело срывался на Камелию и даже пару раз дал пинка Болвану. Ромео старался быть тише воды ниже травы и не дергать его.