Очнулся он, когда кто-то похлопал его по щеке. Он лежал на платформе, вокруг столпились люди. Какая-то женщина взволнованно звала полицию. К нему склонился интеллигентный господин в очках и мягко произнес:
— Ну, вот ты и очнулся.
Гартмут лежал на спине и чувствовал, как холоден под ним перрон. Крупная дрожь сотрясла все его тело.
— Что случилось? — тихо спросил он.
— С тобой все в порядке? Ты упал и уронил свой кекс. Можешь встать?
— Я упал в обморок, — произнес Гартмут, понимая, как глупо звучит такая констатация фактов.
Но люди вокруг заулыбались. На их лицах читалось облегчение.
— Держи свой гугельхупф, — произнес господин в очках. — Я поднял его, он лежал у самого края платформы. Еще бы немного — и упал на пути. Большой. И где такие пекут? И он с улыбкой протянул Гартмуту гугельхупф.
Тот был действительно большой, очень тяжелый и черный, словно засиделся в печи. Пахнул он волшебно.
— Ну как, поделишься? — весело предложила какая-то хорошенькая девушка.
Вокруг засмеялись, но Гартмут подпрыгнул от страха. Растолкав толпу и прижав к себе гугельхупф, он бросился прочь с вокзала.
Барон выслушал его не перебивая, только задал два-три уточняющих вопроса. Все это время он не отрывал взгляда от гугельхупфа, лежащего у его ног. Когда Гартмут закончил, Берлепш поднял на него взгляд. Лицо у него было застывшее, как будто он решался на какой-то бесповоротный поступок.
— Сегодня ты опоздаешь на ужин, Гартмут, — ровно произнес он. — Мы придумаем, что сказать твоему отцу. Сейчас мне нужно тебе кое-что показать.
Они прошли в библиотеку. Здесь Берлепш открыл неприметный шкафчик в углу и достал оттуда большую медную тубу, покрытую затейливым орнаментом. Сняв крышку, он извлек из тубы свиток, который с великой осторожностью развернул на столе.
Свиток был из желтоватой бумаги, с обеих сторон покрытой диковинными письменами и цветными иллюстрациями. Бросалось в глаза обилие насекомых, которые были выписаны с удивительной натуралистичностью. Они были как живые, и Гартмут почувствовал подступающее омерзение — в последнее время создания мира насекомых вызывали у него только определенные ассоциации.
Берлепш наблюдал за ним.
— Это китайский трактат о духах болезней, — сказал он. — Один из немногих имеющихся каталогов, в которых дается подробная классификация этих созданий. Все эти каталоги, к сожалению, восточные — в Европе ничего подобного не издавалось. Взгляни сюда — узнаешь?
Гартмут кивнул. На листе был знакомый ему костистый нетопырь с черными бархатными крыльями и белыми глазками.
— Здесь написано, что изгнать его из тела практически невозможно, — сказал барон. — А увидеть вне тела не удавалось ни одному смертному. А взгляни-ка сюда.
И глазам Гартмута предстали слизни, змеи, безглазые черви, навозные жуки, черепахи, жабы, скорпионы, лемуры — весь ужасающий паноптикум мира болезнетворных духов в обрамлении подробнейших описаний и комментариев о методах и исходе лечения вызываемых ими недугов.
На отдельном листе было изображена отвратительная черная змея на мохнатых паучьих лапах. При виде ее Гартмут вздрогнул.
— Да, это именно то, с чем ты сегодня встретился, — произнес Берлепш. — Встретился и победил. Это дух холеры. Здесь сказано, что сам бог смерти сторонится, встретившись с ним на одной тропе.
Гартмут рассматривал изображение. Несомненно, именно эту омерзительную тварь он видел сегодня. Его неожиданно замутило. Берлепш, продолжавший внимательно наблюдать за ним, произнес:
— Хорошо, что ты не чувствуешь самодовольства. Гордиться здесь нечем — в следующий раз подобная встреча может оказаться для тебя последней. Такой дар должен приучать к смирению. Теперь я покажу тебе то, что обещал.
Он развернул свиток дальше. Гартмут увидел большое изображение прекрасной женщины с распущенными черными волосами. Она была облачена в развевающиеся черные одежды, в волосах блестела драгоценная диадема, правая рука сжимала сверкающий скипетр. Босые ноги с ярко-красными ногтями попирали гору тел, покрытых жуткими черными пятнами, а глаза светились синим пламенем. Это было страшное изображение, от которого невозможно было отвести взгляд.
— Кто это? — наконец выдавил из себя Гартмут.
— Это моровая дева, — сказал Берлепш. — Дух чумы, повелительница болезнетворных духов. Здесь говорится, что все живое склоняется перед ней.