Иногда Берлепш появлялся в придворном мундире, с орденом в петличке. Настроение в такие дни у него было приподнятое, зрячий глаз искрился весельем. С довольным видом он произносил: «Сегодня был при дворе. О, этот герцог! Он умен, этот человек, да, он имеет изрядный ум!» Наверное, Берлепш ожидал, что Гартмут в ответ засыплет его вопросами, но мальчик молчал — к тому времени он уже научился отвечать молчанием. Тогда барон тоже замолкал и надувался, словно обидевшись.
Когда учение у барона только начиналось, Гартмут надеялся, что чтение книг будет чередоваться с пояснениями Берлепша. Он втайне желал услышать какой-нибудь рассказ о путешествиях, о неведомых странах, где барон когда-то побывал, о таинственных существах, с которыми там столкнулся. В редкие появления Берлепша Гартмут пробовал задавать ему вопросы насчет увиденного в книгах, но барон только возмущенно вращал своим глазом — у него, видимо, не было настроения давать пояснения. Когда же после вызовов ко двору настроение поговорить у него появлялось, охота к разговорам пропадала уже у Гартмута, и барон, походив по библиотеке и наглядевшись на уткнувшегося в книгу мальчика, наконец обиженно фыркал и выходил.
В одно из таких появлений он все-таки разговорился — но вовсе не на тему, интересовавшую Гартмута.
— Твоя сила, мальчик… — проклекотал он, сверля Гартмута взглядом. — Как хорошо ты управляешь ею?
До сего момента Гартмут как-то не задумывался над этим. Он прислушался к себе, но ничего не почувствовал.
— Страх, омерзение, — настаивал барон. — Умеешь ли ты управлять этими чувствами? Или они выходят из-под твоего контроля, стоит тебе увидеть какую-нибудь желтую многоножку?
— Я. — произнес Гартмут. — Оно. само поднимается.
— О том я и говорю, — вскрикнул барон. — Это как тошнота, как рвотный позыв! Ты не можешь себя контролировать. И готово — валяется на дороге очередной гугельхупф, а ты сам в изнеможении, не можешь и пальцем шевельнуть. Так ты ее тратишь, свою силу. Чем ты тут занимаешься? — вдруг спросил он и начал брезгливо озираться.
— Читаю книжки, вы сами мне сказали.
— Хватит! Хватит копаться в этом пыльном хламе, ты все равно не понимаешь ни аза. Тебе необходимо упражняться в сдерживании своих эмоций. Учиться управлять своей силой, копить ее. Понимаешь?
— Да.
— Хватит тратить свою силу. С этого дня ты будешь упражняться. Где ты видел больше всего гадких тварей — у госпиталя Алисы? Отправляйся туда завтра же после школы. Ищи их повсюду, когда найдешь — гляди на них. Тебе будет плохо, тебя будет тошнить. Твоя сила будет искать выход, чтобы вырваться и осуществить трансмутацию. Не поддавайся. Помни — страх и омерзение должны быть под контролем. Не беда, если спервоначалу ты не сможешь удержать контроль и превратишь парочку тварей в гугельхупфы. Но ты должен тренироваться. Ты должен держать ее в узде. Свою силу, ты должен повелевать ею. Понимаешь?
Гартмут смотрел в пол. Потом поднял глаза на барона и сказал:
— Да.
По правде сказать, он был рад, что его выпустили из библиотеки. Последний месяц каждое ее посещение наводило на него невыносимую скуку. Он изучил все полки, пролистал все книги, просмотрел все иллюстрации — но так и не разобрался в содержании книг и не сумел понять некоторых иллюстрацией, которые изображали совсем уже фантастических существ, состоящих из каких-то усов и сочленений. Новое задание окрылило его. Ему самому стало страшно интересно, сможет ли он справиться с собой и не сотворить новый гугельхупф.
Гартмут отправился к госпиталю Алисы.
Он уже бывал здесь раньше и теперь ожидал увидеть знакомых синих мокриц и ядовито-зеленых червей, ползающих по стенам и окнам больницы. Но фасад был чист, на удивление было чисто и в саду, где имели обыкновение прогуливаться пациенты. И Гартмут решил зайти внутрь.
Здесь он их и обнаружил. Гадостные твари были везде — в палатах и коридорах, на стенах, лестницах, скамьях и, конечно, на людях. Гартмут видел костлявых нетопырей, повисших вниз головами на высоких потолках, огромных черных жужелиц на спинах и плечах снующих по коридорам миловидных сестер, желтых жаб, скачущих по подоконникам. Его замутило. Вместе с рвотным позывом нахлынуло отчаяние — он не понимал, как можно контролировать эту волну, поднимающуюся у него внутри. Краем глаза у ноги он заметил движение.
Там полз коричневый паучок. Он был небольшой и, в сущности, нестрашный, только ног у него было не восемь, а все двадцать, и двигались они одновременно, делая паучка похожим на оживший клок бурой шерсти. Когда Гартмут поглядел на него, паучок неожиданно прыгнул и приземлился на ногу мальчика чуть выше щиколотки. Во весь голос Гартмут взвизгнул и высоко подскочил.