— Духов слишком много, папа. Мы с бароном фон Берлепшем описали только тех, кого я смог увидеть здесь, в Дармштадте. Но вот этих жуков я не помню. А ведь в других местностях или странах могут быть другие духи. На их изучение может уйти вся жизнь. Мне это неинтересно.
— Что же тебе интересно?
И опять Гартмут ответил прямо:
— Я хочу найти моровую деву. Она насылает чуму. Это самый страшный болезнетворный дух из всех существующих, их царица.
Отец долго молчал.
— Так вот кого ты хочешь найти в Персии, — наконец проговорил он.
— Да, папа, — сказал Гартмут.
— И ты. превратишь ее в гугельхупф?
— Да, папа.
Гельмут Шоске потерянно замолчал — и вдруг визгливый нервный смешок вырвался у него:
— Воображаю, что бы сказал твой дед, когда бы узнал, какие ты печешь гугельхупфы!
В начале августа Гартмут вместе со спутником, молодым геологом Грегоровиусом, также направляющимся в Тегеран, отбыл в Триест. Этот чудесный солнечный город с главной площадью, обрывающейся прямо в лазурные воды Адриатики, произвел неизгладимое впечатление на Гартмута, никогда не бывавшего за пределами германских земель. Именно здесь, в других пределах, он почувствовал, что началась его новая жизнь. Грегоровиус разделял его взгляды. Оба были молоды и полны надежд, только Грегоровиус горел желанием обнаружить редкие минералы, а Гартмут Шоске — поскорее встретить своего главного противника.
На австрийском пароходе они отплыли из Триеста в Трапезунд и оттуда на борту английского военного парохода «Принчипе ди Кариньяно» прибыли в Поти, где начиналась их долгая сухопутная дорога в Персию. В Поти спутники с радостью узнали, что в Тифлис можно за двенадцать часов добраться на поезде, так что уже ранним следующего дня они были в столице Кавказского края. На оформление подорожных ушло еще несколько дней, которые они провели, зачарованно любуясь смешением древних узких улочек, лавок-мастерских и духанов с широкими проспектами и огромными публичными садами, где яблоку негде было упасть из-за гуляющих праздничных толп, одетых по самой последней европейской моде. Попутно они узнали, что на Эривань из Тифлиса можно поехать тремя путями — на Гюмрийскую крепость, через Дилижанское ущелье и через Безобдальский хребет, причем эта третья дорога — не дорога даже, а полуторная тропа, самая короткая, но и самая скверная, потому что колесные повозки по ней пройти не могут и нужно ехать верхом. Недолго думая, путешественники выбрали дорогу на Гюмри, пролегающую через живописное Боржомское ущелье.
Выехали рано утром, погрузившись в страшного вида деревянный безрессорный тарантас, и покатили по длинной, извивающейся среди лесистых гор ахалцихской дороге.
На третьей или четвертой станции после Тифлиса к ним пристал барон Николаи, русский чиновник из гражданской администрации края, следовавший по каким-то казенным делам в Эривань. Рыжий, сухой, ироничный, он прожил на Кавказе много лет. Его присутствие весьма облегчило трудную дорогу: на станциях по одному его мановению им быстро меняли лошадей, в караван-сараях его знали и расторопно обслуживали. К тому же оказался он великолепным рассказчиком, отлично говорящим по-немецки, и занятные и забавные истории его про местные нравы скрашивали им путь до самой Эривани, так что едва заметили они и дивную Араратскую долину, и величественный Эчмиадзин. В Эривани остановились на ночь, и Николаи, напоследок распорядившись в гостинице о пристойном ночлеге для иноземных путешественников и выразив сожаление, что не поедет с ними дальше, откланялся. Наутро же долгое путешествие продолжалось.
К тому времени Гартмут перестал замечать даже духов. А ведь с момента высадки на землю Колхиды зрелище разнообразных призрачных форм самым досадным образом отвлекало его не только от любования видами и наблюдениями за образом жизни местных обитателей, но и даже от разговоров с Грегоровиусом. Тот уже начал привыкать к необычному поведению своего попутчика, неожиданным паузам в разговоре, когда Шоске запинался на полуслове и таращил глаза куда-то в сторону. Это было похоже на тик, и Грегоровиус решил про себя, что его спутник болен какой-то нервной болезнью — воспалительным заиканием или чем еще похуже. Деликатность не позволяла ему выяснить причину этих речевых задержек, поэтому в такие моменты он вежливо замолкал и начинал водить глазами по потолку.
Не то чтобы здешние духи были отличны от тех, что Гартмут наблюдал дома. Просто тут их было очень много, и если в Дармштадте он уже свыкся с кишащими насекомообразными призраками, то здесь обилие животных смущало его и сбивало с толку. Тарантас катился по горной дороге между лесистыми склонами, иногда над нею нависали скалы, и слышался шум горного потока. Местность была совсем дикой. Мелкие птицы тучами взлетали из густого кустарника, на дорогу внезапно выбегали юркие черные кабанчики, и многажды за путешествие довелось молодым путешественникам видеть крупных лисиц, свиней и волков. А меж этими спокойно ходили иные, призрачные их подобия — костяные лисы с клыками, вылезающими из пасти, кабаны со змеиными хвостами, черные волки, одетые в крабьи панцири. Гартмут пытался вспомнить, что это за духи, и не мог — память отказывалась служить, пораженная новым многообразием мира болезнетворных фантомов.