— Они умирают, — повторил он. — Сюда везут лимфу, но когда-то довезут.
— Мне нужно их спросить кое о чем, — произнес Шоске. — Они в сознании?
— У них высокая температура — 39–40. Не думаю, что они смогут дать вам внятный ответ. Многие бредят.
— Я попробую, — сказал Шоске.
На следующее утро в сопровождении Арустамова он отправился в больницу. На улице он увидел группу крестьян, которых вели куда-то казаки. Это Орбелиани начал переводить здоровых в особый карантинный дом, где им предстояло находиться, пока эпидемия не будет побеждена. Крестьяне шли налегке, многие были босы. Все были веселы. Они добровольно оставили все имущество в своих домах, которые теперь казаки спешно заколачивали, а лестницы засыпали негашеной известью.
— Они рады уйти, — пояснил Арустамов. — Они ведь уже впали в уныние. Сейчас мы их вымоем, переоденем и будем наблюдать. А вот с заболевшими хуже. Надежды почти нет.
В его словах Шоске имел возможность убедиться всего через несколько минут. В большой комнате, переделанной в больничную палату, стояли узкие солдатские койки, на которых лежали больные. Их было семеро, как и говорил Арустамов. Ближе ко входу лежал пожилой мужчина. Он тяжело дышал, глаза его были закрыты. У окна лежал мальчик лет пятнадцати. Неподвижный, горячечный его взгляд был устремлен в потолок. Казалось, он даже не заметил вошедших. Дальше лежала женщина, потом двое мужчин. Шоске не стал всматриваться, кто лежит на остальных койках.
— Кто самый тяжелый? — быстро спросил он Арустамова.
— Вон тот, Злобин Сергей, — кивнул Арустамова на мальчика у окна. — Но он вас не услышит. У него 40 второй день подряд, он никого не узнает.
Шоске огляделся и подошел к койке, на которой лежала женщина. Ей было лет сорок пять. Она лежала и безучастно смотрела на него ввалившимися глазами. Ее дыхание было тяжкое, с хрипом. В уголке рта запеклась кровь.
— Как ее зовут? — спросил Шоске через плечо.
— Анна. Сазыкина фамилия, — подсказал Арустамов.
— Анна! — обратился к больной Шоске. — Вы меня слышите?
— Слышу, — едва заметно отозвалась больная.
Шоске попросил Арустамова отойти и снова заговорил:
— Анна, у меня есть к вам вопрос. Сосредоточьтесь, пожалуйста. Видели ли вы за последнюю неделю или две в селе незнакомую женщину?
Больная бессмысленно взглянула на него.
— Никого я не видала, — прошептала она.
— Анна, напрягитесь, пожалуйста.
— Болит, — громко произнесла больная. — Болит — моченьки нету!
Она закашлялась, в груди у нее заклокотало, она стала шарить по постели руками.
Шоске отошел от нее и стал оглядываться, ища, к кому бы подойти.
— Сожалею, но вы ничего здесь не добьетесь, доктор Шоске, — сказал за его спиной Арустамов. — Я говорил вам — у них бредовое состояние, они не могут мыслить связно.
— Вы так думаете? — рассеянно бросил Шоске.
— Совершенно в этом уверен.
В полном расстройстве чувств Шоске вернулся в докторский дом и там обнаружил нового врача — доктора Шмидта, который только что приехал в Колобовку. Это был юркий и востроглазый старичок, еще покрытый дорожной пылью, но ничуть не утомившийся долгой дорогой и чрезвычайно любезный. Завидев Шоске, он бросился к нему и принялся трясти руку.
— Премного наслышан! — вскрикивал он, заглядывая Шоске в глаза. — Его высочество принц Александр Петрович чрезвычайно высоко о вас отзывался. Он будет здесь со дня на день. С ним целый двор, но все врачи, врачи. Я обогнал его высочество всего на одни сутки — несся сюда как скаженный! Весьма, весьма рад знакомству!
— Очень рад, — натянуто произнес Шоске.
— Скажите, — Шмидт понизил голос, — здесь правда чума? Я, конечно, буду иметь возможность удостовериться, но хотел бы услышать из первых уст.
— Чума, — сказал Шоске.
Шмидт отпрянул от него.
— Какой ужас, какой ужас! И ведь опять занесли. Я всегда считал, что в смысле чумы Астраханская губерния является передаточной ступенью между Азией и европейской Россией. Да-да, именно передаточной ступенью!
Он стоял и качал головой.
— Вам нужно поговорить с профессором Капустиным, — сказал Шоске. — Или доктором Арустамовым.
— Профессор Капустин здесь! — оживился Шмидт. — Пойду немедленно с ним повидаюсь.
Шоске посмотрел ему вслед и вошел в дом.
Внутри было пусто. Пусто было в доме, и пусто было в душе Гартмута Шоске. Он не знал, что делать дальше, и чувствовал себя таким домом — покинутым, пускай на время, но покинутым. Оставила его сила — вся сила, какая была в нем. Сила физическая, которой двигалось его донельзя усталое человеческое тело, и сила моральная, которая питала его волю, поддерживала в нем уверенность. И он не знал, что больше устало в нем — тело или дух. Он видел себя как бы со стороны — он был темный дом на краю села и только в одном его окошке теплилась крохотная свечка.