— Город и не станет тебя содержать, только первые три дня, как гостя. Если хочешь есть каждый день, будешь, как я, работать в поле. Утром работа, когда кончишь — обед, на следующий день новое задание, и так далее.
— Но это же рабство! — возмутился Перпена. — Неужели тебе не дали надела? Ты работаешь не на своей земле?
— Разумеется, нет. Земли не хватает, особенно теперь: кельты теснят нас с севера. Но я не раб, хотя живётся, конечно, нелегко. Я свободный беженец под защитой города. Сплю на террасе дома советов, на зиму получаю тёплую тунику. По закону меня нельзя бить, хотя не годится жаловаться на каждую затрещину. Может, жизнь и неважная, но другой я не заслужил: мой город разграбили, а родичей перебили. Мне ещё повезло, что я, нищий, остался свободен.
— Почему не поискать другого места, где тебя лучше примут?
— А где? Здесь, по крайней мере, говорят на моём языке и почитают богов, которых я знаю с детства. Я сам виноват, надо было сражаться до последнего, когда в город ворвались дикари. Сейчас у меня есть еда, есть где спокойно спать, а в италийском городе сделают рабом, посадят на цепь и станут запирать на ночь.
— Если ты можешь работать, значит, можешь сражаться. Иди в разбойники, вдруг награбишь серебра и купишь поле.
— Я думал об этом, само собой, но такая жизнь не для меня. Я стар, ловкость уже не та; убьёт какой-нибудь крестьянин, а нет, так другие разбойники станут отнимать добычу. После всех скитаний и погони достаточно того, что здесь я в безопасности.
— Так ты мне советуешь тоже поступить на содержание города?
— Я ничего не советую, делай как знаешь. Если войдёшь, три дня будешь гостем, как всякий путник, но если заподозрят, что ты собрался в разбойники, то не успеешь убежать, как тебя распнут. У нас разбойников не любят. На четвёртый день дадут работу. Чего ещё искать? Тебе бы следовало погибнуть, защищая свой город.
— Спасибо, что предупредил, — ответил Перпена. — Я стану разбойником. Да, собственно, уже стал. Видишь этот меч? А ну быстро отдавай всё, что может мне пригодиться.
— Ты сам решил, — устало вздохнул старик, — не говори потом, что это я посоветовал. Здесь бы тебе давали хлеб и вино, а по праздникам кусок мяса, и ты ночевал бы за надёжной стеной, под охраной. А разбойнику случается, конечно, каждый день есть говядину, только чаще ему вообще ничего не достаётся, и разбогатеть грабежом можно, но вероятнее получить нож в спину, как только с тебя будет что взять. Хотя если ты вправду решился, не стану отговаривать. Так, дай подумать. Вот ломоть хлеба с сыром, может пригодиться нож, который мне одолжили, башмаки не забирай — они ничуть не лучше твоих самодельных сандалий, а других у меня нет. Когда уйдёшь, мне придётся поднять тревогу, чтобы объяснить, куда делся нож, так что не трогай нынче ночью наших овец, тебя будет высматривать часовой.
— Хорошо. Не знаю, когда ещё случится попробовать хлеб, так что твой я возьму, и нож тоже, а башмаки оставь. Кстати, как тебя зовут и как назывался твой город? Вдруг я встречу кого-нибудь из твоих родичей.
— Родичей у меня нет, я беглец, без имени, без города. Некому будет позаботиться о моей душе, и едва мой пепел остынет, я буду навеки забыт. Может, ты и прав, что выбрал разбой. А теперь беги; прежде чем звать на помощь, я сосчитаю до тысячи.
В разбойничью шайку попасть оказалось нетрудно. Перпена пришёл с хорошим мечом, у него самого взять было нечего, так что главарь не возражал. Он тоже был беглец-этруск, но никто не называл его по имени, а только кличкой: Мор, что значит «высокий» на дикарском наречии. В шайке было ещё четыре этруска да десятка два лигурийцев и италиков. Занимались больше мелкими кражами, чем серьёзным разбоем, потому что на двадцать пять человек приходилось всего шесть щитов и шайка боялась иметь дело с настоящими воинами. У них было укрытие в узкой долине, они жили там в землянках и готовили, не прячась, на больших кострах. Перпена зазимовал с ними. К весне у него был толстый плащ из овчины и крепкие башмаки, а от жареной баранины заметно прибавилось сил.
Как только ночи стали теплее, он бросил шайку и один отправился на юг. В одиночестве, конечно, было тоскливо, но общаться с разбойниками он не мог. Все опустились, отупели, думали только о следующей еде, и он с трудом выносил их порядки. В лагере держали трёх грязных, неряшливых женщин, единственных выживших из тех, что утаскивали с окрестных полей. Но под конец зимы личная наложница Мора умерла, и вожак решил, что хорошенький восемнадцатилетний новобранец с успехом её заменит. Самое время было двигаться дальше.