Они беседовали в грубой бревенчатой хижине царя, сидя на чурбаках у жаровни с углями. Прежде всего Марку пришлось объяснять, как он оказался один на свете.
— Господин, то есть государь, — беспокойно начал он, решив сразу рассказать самое худшее, чтобы потом не обвинили, что он что-то скрыл. — Меня выгнал отец, а моё имя вычеркнули из списка воинов нашей деревни, но я не сделал ничего плохого. Просто отец боялся, что я совершу преступление, если останусь.
— Как это?
— У меня была молодая мачеха, государь.
— Ясно. Но если ты говоришь, что ничего дурного не сделал, почему он лишил тебя даже поддержки родичей? Ведь достаточно было просто отослать подальше.
— Сначала так и хотели. Но потом мы поругались, я наговорил лишнего, и отец сказал, чтобы я не смел больше оставаться ни минуты. Вообще-то меня собирались отправить со Священным поколением; у вас в Альбе есть такой обычай? Все, кто родился в священном году, когда вырастут, должны переселиться, и берут с собой скотину того же года. По возрасту я не подхожу, но меня бы взяли. А тут случилась эта ссора, отец погнался за мной с палкой. Я уже не мальчик, чтоб меня бить, но не мог же я дать сдачи. У нас в деревне не полагается поднимать руку на отца.
— Нигде не полагается, — ответил царь. — И всё-таки, неужели он правда хотел тебя выгнать? Кто будет продолжать род?
— Старший брат. Наверно, надо сказать «Бывший», теперь ведь у меня никого нет. И никакого имущества, только щит и копьё, да и то потому, что их подарил брат матери, и отец не мог их забрать. Но в первой же битве я добуду меч.
— Верно, меч тебе нужен, а если хочешь занять достойное место в войске, то и шлем. И правильно, что ты решил добыть их сам. В чём ещё ты нуждаешься, в чём тебе могу помочь я?
— Во всём, но это совсем немного: кусок земли, чтоб выращивать ячмень, угол, где хранить добычу, крыша, под которой спать в безопасности, и товарищи, чтобы отомстили, когда меня убьют.
— Это я могу тебе дать, но не больше. Тебе необходимы родичи, которые бы за тобой смотрели, ухаживали, если заболеешь, а в случае чего выкупили бы из плена. Три тысячи граждан не могут тобой заниматься, словно ты всем им брат, поэтому завтра вступай в какой-нибудь род. Я решил разделить граждан на тридцать родов, выбирай любой и держись со своими. Заодно получишь родовое имя; старое я не спрашиваю, называть его не к добру, раз его у тебя отобрали. Больше ничего?
— Нет, государь... Или только одно. Я знаю, что ты один из самых удачливых людей на свете. Не можешь ли сделать что-нибудь, чтобы боги опять стали ко мне милостивы? Должно быть, они гневаются, раз я так беден и одинок.
Марк сам удивился своим словам. Раньше он гордился собственной независимостью, на все эти сказки о гневе богов только посмеивался свысока и считал, что их придумывают старики, чтобы держать молодёжь в узде. А теперь некому стало замолвить за него словечко перед потусторонними силами, и он почувствовал себя совершенно покинутым.
— Ты разделишь счастье города, — ответил Ромул. — Больше я ничего не могу сделать, но ты убедишься, что этого вполне достаточно. Долю моего личного счастья ты не захочешь, если боишься отцовского гнева: я довольно-таки сильно обидел богов родства, хотя поступил справедливо и не боюсь держать ответ.
— Что ж, спасибо, государь. Теперь я в безопасности за стеной и будет кому за меня отомстить — это немало. А с богами придётся наладить отношения самому.
— Даже здесь город может тебе помочь. На мне смерть брата, но мои предки владели могучими святынями. Скоро я перевезу их в Рим и научу всех римлян служить богам. Вот кончится сев — и увидишь.
На другой день Марк выбрал себе род из тех тридцати, на которые Ромул разделил всех граждан. Казалось странно: называть отцом двадцатилетнего юношу, но иначе в род было не войти — пожилых людей в городе не было. Эмилий, аристократ из Альбы, которому на родине будущее не сулило ничего из-за бедности семьи и множества старших братьев, был очень рад получить под покровительство ещё одного человека. Он любезно сказал Марку, что тот может взять второе имя «Эмилий» и считать себя его полноправным сородичем, но добавил, что жертвы за весь род имеют право приносить только те, кто действительно принадлежит ему по крови. Как только удастся раздобыть писца — никто в городе писать не умел — надо будет составить дополнительный перечень новых родичей, чтобы их потомки знали своё место и помнили, что главенство никогда к ним не перейдёт. Это было достаточно честно, и уж куда лучше, чем вообще не иметь рода, и Марк Эмилий с готовностью согласился.