Хотя Марк никогда раньше не видел сражения такого размаха, он думал, что всё будет ему знакомо по преданиям и песням. Бой по старинке, без манёвров, без тактических уловок. Он заметил, что убегать будет некуда. Двадцать тысяч римлян стиснуты в долине между Палатином и рекой, а позади ещё один крутой холм, Авентин.
На севере, по направлению к врагу, река изгибалась, и ровного места было больше. Этот берег назывался Марсовым полем, потому что на второй год основания Рима салии, которые исполняют священный танец для Марса, в порыве воодушевления не остались внутри палисада, а выскочили плясать туда. Топкое пятно посередине могло засосать нескольких человек, по обе стороны хватало твёрдой земли.
Марк стоял в третьем ряду Эмилиев, как положено бедному пехотинцу, не имеющему панциря. С несказанной радостью он увидел, что весь их род оказался не в первом, а во втором строю: громадному войску негде было развернуться в одну линию, поэтому ярдов на пятьдесят впереди стоял ещё один тройной строй пехоты, а перед ним лучники и пращники — беднота, у которой нет даже щитов и права голоса в Народном собрании.
Со своего относительно безопасного места Марк плохо видел и только по негодующему шуму впереди понял, что показались сабиняне. Потом он различил облако, а в нём вражеские военные знаки, в основном просто пучки листьев на длинных шестах, но среди них виднелась и маленькая фигурка марсова волка. Это уже была наглость; всё-таки дети Марса — римляне, на древке над родом Эмилиев красовался точно такой же волк.
Раздались боевые кличи — значит, первые ряды сошлись. Битвы по-прежнему не было видно, только высоко вздымались тучи пыли, а в них над борющейся пехотой маячили всадники. Марк осознал, что в нескольких ярдах от него решается будущее Рима, а он ничего не может сделать.
Ожидание тянулось долго. Марк стоял, где велели, и чувствовал, как земля постепенно раскаляется от солнца и припекает ноги. Если дальше так пойдёт, он не сможет быстро бежать ни назад, ни вперёд. Как шла битва, было непонятно, потому что не приходили пострадавшие с вестями — судя по всему, впереди сцепились так тесно, что раненые умирали в строю. Но первые ряды не отступали, стало быть, римляне пока выдерживали сабинский натиск.
Наконец Эмилий на своём коне выехал вперёд и скомандовал родичам готовиться к наступлению. Трубач возле древка с волком принялся дуть в длинную бронзовую трубу, гнусавое рычание подхватили дальше по строю, и всё вспомогательное войско римлян затрусило вперёд.
Воины наступали без пыла и воодушевления, потому что не видели врага и шли, наставив копья прямо в спины первого строя. Не так надо было вводить их в бой, но между рекой и холмами было слишком тесно для манёвров.
Эмилий ехал во главе родичей и только перед самым первым строем повернул и придержал коня. Воины вскинули копья и перешли на шаг, не видя для себя места в сражении, но от них хотели другого. Во всю глотку Эмилий приказал бежать и толкать.
Марк закрылся щитом и побежал, левое плечо вперёд, держа копьё старательно остриём вверх. Упёрся щитом в спину какого-то римлянина и нажал, тому как будто было всё равно. Только тут он вспомнил, что перед ним должны быть ещё двое человек. Повертев головой, он обнаружил обоих неподалёку, теперь они заполняли бреши в первом ряду — сколько же народа полегло впереди!
По сторонам точно так же налегали на щиты товарищи.
— Долго нам так толкать? — пропыхтел Марк через плечо соседу справа. — И зачем это надо?
— Весь день, или пока сабинянам не надоест биться. Вот попадёшь в первый ряд, поймёшь, что лучше, когда сзади помогают. Если теснить врагов, они начнут спотыкаться и опустят щиты.
В таком виде битва тянулась много часов. Теперь с обеих сторон в ней участвовали все до последнего воина. Перестроиться было невозможно, бежать и подавно — в такой тесноте всякий, кто повернётся, будет немедленно изрублен. Это понимали и сабиняне, и латиняне, и напрягали все силы, чтобы удержаться на ногах. Убитых было немного, почти все слишком усердно налегали на щиты, чтобы действовать копьём или мечом.
Просветы в сплошной толпе сражающихся были только там, где какой-нибудь начальник верхом пробивался вперёд помериться силами со вражеским всадником. Порой эти отважные наездники топтали собственную пехоту; но по крайней мере они хотели драться, а не толкать. Остальная битва превратилась в состязание на выносливость.