Зато уж что было по-настоящему плохо, так это конец сцены, когда Кровавик убил маленькую девочку. Боже, как это было реально! Никто из нас не знал, как ему это удалось. Такая симпатичная девчушка, думаю, лет восьми или девяти. Он закончил с этим своим «Почему я такой плохой», а потом вдруг взял да и вытащил ее откуда-то сбоку, ну вроде как фокусник, который собирается проделать трюк с одним из зрителей.
Никто из нас не понимал, что он собирается делать, но Фил всегда был прекрасным импровизатором, поэтому мы не вмешивались. На съемки девчушку привел Мэтью Портланд, но она стояла так тихо, что я про нее и вообще забыл.
— А как ее звали? Вы не помните ее имени?
Он снова потер лицо.
— Да, помню, потому что оно было очень забавное: Засоня. Да, именно так он ее и называл. Вытащил эту маленькую Засоню и через мгновение перед работающей камерой Кровавик перерезал ей горло, в то время как она пела песенку, которую он велел ей петь. — Челюсти его задвигались, будто он жевал резинку. — У нас в городке, когда я был ребенком, была женщина, которую мы звали «Салат». Даже не знаю, откуда такое прозвище и взялось. Так вот, мы вечно при любой возможности старались напугать ее до смерти. — Челюсти его продолжали шевелиться. Он взглянул на меня, и на мгновение взгляд его прояснился. — После того, как мы закончили тот фильм, я чувствую себя просто отлично. Ни за какие коврижки не стал бы делать еще одну «Полночь». И платят хорошо, и Фил молодчина, но только я больше в этом не участвую. Надо бы позвонить и сказать ему. Он уже вернулся в город?
— Вон она — возле машины.
Приложив ладонь козырьком ко лбу, Вертун-Болтун взглянул в указанном мной направлении. Спросоня стояла у дерева, держа в руках яркий оранжевый мяч. Увидев нас, она радостно замахала рукой.
— Если она ангел, то, пожалуй, может спасти меня, разве нет, Уэбер?
— Наверное, да, Уайетт. Скорее всего, может.
Мы спустились с крыльца и двинулись к ней. Она пошла нам навстречу.
— Привет, Вертун-Болтун. Да, я могу тебя спасти.
Он взглянул на меня. Она взглянула на меня.
— Почему ты не рассказала мне об этой сцене?
— Я не могу рассказать тебе всего, Уэбер. Фил ведь предупреждал тебя об этом на своих кассетах, разве нет?
— Скажи, а почему в одних случаях ты говоришь, как ребенок, а в других — как взрослая?
— Потому что я и то, и другое. Сегодня я похожа на ребенка с оранжевым мячиком. Что вы узнали у Райнера?
— Он стал совершенно другим человеком. В чем дело?
— Дело в «Полночь убивает». Так значит, он рассказал о том, что меня в этом фильме убили?
— Да. А Фил с самого начала собирался это сделать?
— Думаю, да. Когда он пригласил меня на съемку, я подумала, что он хочет показать, как решил изменить эпизод в лучшую сторону. Но к тому времени он зашел уже слишком далеко. Он непременно должен был убить и то немногое доброе, что в нем осталось, да еще продемонстрировать это всему миру. И места для этого лучшего, чем кино, даже представить себе трудно.
— Так эпизод пропал окончательно?
Она подбросила мячик над головой, поймала его.
— Пленки больше нет, но это не так и важно. Перед смертью он сжег и кинопленку, и магнитофонные записи, но было уже поздно, и ему это было известно. Он снял сцену, значит она обрела право на жизнь. И жива до сих пор. Вот почему он покончил с собой.
— Тогда какова же моя роль? Что я могу сделать?
Спросоня бросила мячик Уайетту и взглянула на меня.
— Ты должен снять другую сцену, Уэбер, вместо той, снятой Филом. Если она окажется лучше, то все снова поправится. С Сашей все будет в порядке. И с ним тоже.
— И это все? Ты хочешь только этого?
— Да.
— А как же мне сделать ее «лучше»?
В этот момент нас кто-то окликнул. Мы обернулись и увидели стоящего на крыльце Райнера, все еще в трусах. Он махал нам рукой.
— Эй, ребята, спасибо что заехали. Вертун, я просто балдею от твоего шоу. Если когда-нибудь понадобится звуковик, зови меня!
Когда мы снова повернулись к Спросоне, ее уже не было.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
5
⠀⠀ ⠀⠀
Взгляните на эту прекрасную комнату. Пошли, я вам все покажу. Саша всегда отличалась склонностью к коллекционированию. Если у вас водятся деньги, вы коллекционируете «произведения искусства», а если бедны — собираете «вещи». У Саши собраны «произведения искусства». Некоторые из них покупал ей я. До того, как все это случилось, я был так богат и мог настолько ни в чем себе не отказывать, что имел возможность спокойно зайти в художественную галерею или в антикварный магазин и, увидев приглянувшуюся мне вещь, не торговался, не вертел ее в руках, делая вид, что ищу в ней изъяны или пытаюсь определить, не дешевка ли это. Я просто спрашивал: сколько? Они называли какую-нибудь совершенно безумную цену. Я говорил — беру.