Увиденное за час, проведенный на съемочной площадке, меня разочаровало. Они пользовались новой, более совершенной австрийской камерой, но во всем остальном картина была до боли мне знакома. Оказавшись здесь, я сразу вспомнил, почему расстался с киношной жизнью.
Киношники, даже практически невидимый осветитель или статист, чувствуют себя очень важными персонами, что вполне понятно, поскольку все вокруг тоже просто мечтали бы работать в кино. Феномен вообще очень интересный: спросите десять человек, хочет ли кто-нибудь из них стать президентом, и наверняка найдется, по меньшей мере, один, который ответит отрицательно. После этого спросите их, хотели бы они хоть в каком-нибудь качестве работать в кино, и можете быть уверены, что большинство, если не все десять ответят утвердительно. Ирония в том, что съемки фильма, пожалуй, один из самых скучных на свете способов убить время. Ничто не делается быстро, и обычно повторяется четыре, пять, шесть… бесчисленное количество раз. Чувства общности тоже как-то не возникает, поскольку на съемках у каждого свои настолько специфические и требующие времени обязанности, что всем приходится заниматься своим делом до тех пор, пока не отснята сцена, а затем вкалывать как проклятым, чтобы подготовиться к следующей.
Но, как и в случае со многими другими занятиями, потребитель видит лишь конечный продукт, и продукт этот настолько романтичен и увлекателен, что трудно не захотеть поучаствовать в его создании.
Стоя со стаканчиком кофе в руке, я оглянулся на съемочную площадку и вспомнил свои последние съемки: как во время работы над «Удивительной» у меня частенько появлялось чувство, что я скорее смотрю на свою жизнь со стороны, нежели проживаю ее. Этакое навязчивое, зловещее ощущение, избавиться от которого стоит большого труда. Отчасти я снова испытал его в тот день, когда узнал о смерти Фила. Как я уже говорил, одной из первых мыслей, посетивших меня после этого известия, было изобразить его смерть кинематографически. Это можно отнести на счет шока, но разве всего за несколько месяцев до того я не видел все, что знал исключительно через объектив своей внутренней камеры. «Я — камера», конечно, замечательное название, но не слишком здоровое в том случае, если речь идет о твоей жизни. И сейчас, глядя на съемки этого фильма, я вспомнил свои последние дни в Голливуде.
— Мистер Грегстон? Уэбер Грегстон?
Я обернулся и увидел симпатичную женщину лет тридцати с небольшим.
— Да, а что?
— Вы меня не знаете, зато я вас немного знаю. Меня зовут Линда Уэбстер. Я шила одежду Филу Стрейхорну для его «Полуночи». — Она неуверенно протянула мне руку. Я, почти не глядя, сунул ей свою и тут же громко вскрикнул. Опустив глаза, я увидел, что в мой большой палец вонзилась игла.
Она вытащила ее и снова воткнула в пристегнутую к запястью подушечку для иголок — непременная принадлежность костюмера.
— Ой, простите! Вечно я забываю… Извините, ради Бога.
— Ничего, ничего. Правда! — У нее было такое потрясенное и виноватое выражение лица, что мне вдруг больше стало жалко ее, а не свой палец. — Может, выпьем кофе? — Я поднял свой стаканчик.
— Похоже, вы какое-то время провели в Европе, да?
— С чего вы взяли?
— Просто обычно европейцы так говорят: «Выпьем кофе». А американцы чаще всего предлагают: «Пошли, угощу тебя кофе». Так что сразу можно определить, с какой вы стороны океана. Сколько вы там пробыли?
— Около года.
— Ну да-ааа, конечно, вспомнила! Фил много рассказывал о вас и всегда интересовался, где вы в тот или иной день. Он часто приносил на площадку ваши фотографии и показывал нам. Такие забавные… Ну и как вам его шуточка? Кстати, он вам не говорил, чем сейчас занимается?
— Занимается! Да он же мертв.
Она ухмыльнулась и покачала головой.
— А я слышала совсем другое.
— Лина… то есть, Линда, правильно? Линда, я сейчас живу у Саши Макрианес. Это она обнаружила тело. Он мертв, неужели вы не знали?
— Я знаю Сашу. Она обнаружила человека с простреленной головой, вот и все.
— Линда, вы еще будете мне рассказывать! Он был моим лучшим другом.
У нее были глаза женщины, считающей их гораздо более привлекательными, чем они есть на самом деле. Сейчас эти глаза говорили, что ей известно нечто такое, — возможно, какая-то тайна — чего не знаю я. И уж она постарается не рассказывать об этом как можно дольше.
Сзади подошел Вертун-Болтун и положил руку мне на плечо.