– Я… я… я так и сделаю! Сейчас же так и сделаю!
Лугаль поспешил уйти и дважды запнулся о полы одежд. Ишари бы посмеялась над его неуклюжестью, но горло ее сдавило от одного взгляда Нергала.
– Твой сын будет наказан.
– Энки не часть моей семьи. Вся обитель – свидетель этому, вершитель. Мы без лишней огласки отреклись от него давным-давно – его имени нет в родовых книгах, сами проверьте. Моя семья…
– В Бездну твою семью! – Вершитель повысил голос – и в нем промелькнуло что-то человеческое. – Ты была в курсе планов мальчишки, Ишари?
– Нет. Я не знаю ничего о его жизни. И не хочу знать.
Но она узнает – Ишари не сомневалась. И не только она. Ее сын прольет столько крови, что окрасит ею все реки Аккоро.
– Какая предусмотрительность, Ишари! Заранее отреклась от сына. Ты определенно что-то утаиваешь…
Ишари промолчала.
– Я найду его, Ишари. Найду и заставлю заплатить за преступления.
Вершитель покинул дворец, но Ишари еще долго не могла выдавить из себя ни слова. Она чувствовала: погибель подбирается к ее роду.
Заброшенное поселение провоняло гнилью – люди ушли так быстро, что не взяли с собой в дорогу ничего, даже снедь. Через щели в стене покосившегося амбара проглядывали невзрачные маленькие домики: у одних обрушилась крыша, у других не было дверей.
Энки старался не обращать внимания на пустующие проемы – ему мерещились тени, сновавшие по углам покинутых жилищ.
Метка проклятия, выжженная на трухлявом дереве, велела путникам не приближаться к деревне. Энки и Шархи ее попросту проигнорировали. Два дня пути без сна иссушили их – усталость заполнила тело и не оставила другого выбора. На дрожащих от напряжения ногах они зашли в первый подвернувшийся дом и повалились на покрытый грязной соломой пол. А дальше – темнота, лишенная покоя.
Энки снилось, что он продолжает бежать, а в спину вот-вот вонзится стрела. Молодой жрец чувствовал боль – она терзала все тело, особенно ноги. Ступни будто погрузили в раскаленные угли или раз за разом полосовали кожу кинжалами.
Энки со стоном открыл глаза и не сразу понял, где находится. Старый амбар вернул воспоминания прошлых дней, но сосредоточиться на них не получалось. Холод и жар волнами накатывали на него, разгоняя здравые мысли. Энки облизал пересохшие губы и с трудом сел. Жажда, которой он никогда не испытывал до этого, выжгла все желания, кроме одного – вдоволь напиться.
Скрипнули доски – в амбар вошел Шархи. Он нес ветхий мешок и ведерко с водой.
– Очнулся? Отлично. Времени у нас мало. Нельзя засиживаться на одном месте. Я нашел кое-что из вещей. Хозяева все побросали – думали, что их пожитки прокляты, как и земля родного поселения. Может, и так, но выбирать не приходится.
Шархи поставил рядом с Энки ведро и пару глиняных баночек.
– Нужно промыть раны на ногах. Я нашел какие-то мази, вроде должны помочь. У низкорожденных нет целителей, так что они готовят лекарства по семейным рецептам. Вот, пей.
Предложенному бурдюку Энки уделил куда больше внимания – припал к горлышку и пил, пока не начал задыхаться. Затхлого вкуса воды он почти не почувствовал. Отложив бурдюк в сторону, Энки перевел взгляд на свои руки. Крови не было: он смыл ее в первом попавшемся на пути озере – оттирал кожу, пока она не покраснела. Алые разводы – свидетельство отнятой жизни – давно исчезли. Но сколько бы ни тер кожу песком, Энки все равно их видел.
– Еда тоже есть.
В раскрытую ладонь Энки положили черствый хлеб, покрытый налетом плесени.
– Я не голоден.
– Ешь, если не хочешь свалиться с ног и стать легкой добычей…
Свою порцию хлеба Шархи проглотил за считаные секунды. При этом он постоянно осторожно выглядывал из амбара и шептал: «Пока не заявились».
– Они все продумали, Энки. Высокородные клялись перед вершителями, что не пойдут против отца, не причинят ему вреда сами и никому не прикажут. Они не могли выступить открыто, но задурили отца так, что он отдал приказ воинам покинуть город. Высокородным оставалось умолчать о надвигающемся нападении северян…
Энки жевал хлеб и едва ли прислушивался к хриплому шепоту Шархи. Мир вертелся, обжигая то холодом, то жаром. В одно мгновение жрец сидел, пережевывая хлеб, а в другое смотрел на кружившуюся деревянную крышу. Периодически мир заполняла темнота. Она змеей сжималась вокруг Энки, пока не начинала трескаться и рассыпаться, как труха. Мир живых – смутный и душный – вновь представал перед жрецом. Все тот же амбар, Шархи, ходивший туда-сюда.
И Арата. Он тоже был рядом. Сидел на полу и строил неказистую башенку из мелких щепок, отколовшихся от пола.