Я моргнул, прогоняя остатки сна. За окном стоял наш особняк — знакомый, тёплый, с горящими окнами на первом этаже. Дождь кончился, и солнце, пробиваясь сквозь тучи, золотило стены, делало их мягкими, почти живыми.
Дома. Я выбрался из машины, и ноги чуть не подкосились — всё затекло, мышцы занемели. Бродислав подхватил меня под локоть, хмыкнул:
— Герой.
— Заткнись, — беззлобно ответил я.
Дверь открылась, и на пороге появилась Аринка. Она была в домашнем платье, с распущенными волосами, и в руках держала чашку с чаем, которая тут же выпала и разбилась о каменные ступени. Она не заметила.
— Андрей… — выдохнула она и бросилась ко мне, не глядя на разбитую чашку.
Я успел раскрыть руки, и она влетела в них, сжала так, что заныло раненое недавно плечо, но я не отстранился. Только прижал её крепче, чувствуя, как дрожат её плечи, как бьётся сердце — часто, испуганно, радостно.
— Живой, — шептала она. — Живой.
— Живой, — повторил я. — Обещал же.
Лиля стояла на крыльце, чуть поодаль. Она не бежала, не кричала, только смотрела. А потом улыбнулась — той улыбкой, от которой на душе становилось тепло, и я понял, что всё правильно, всё не зря.
Я протянул ей руку, и она сошла со ступеней, подошла, взяла её. Её пальцы были холодными, но когда я сжал их, они стали теплеть.
— Мы волновались, — сказала она просто.
— Знаю, — ответил я. — Простите, девчата. Постараюсь больше не заставлять вас нервничать. Но вы сами же понимаете, что шансов на это немного.
— Не за что, — она покачала головой. — Ты вернулся. Это главное.
Василий стоял в дверях, вытирая слёзы кончиком фартука. Он не подошёл — только поклонился, и в этом поклоне было всё: и благодарность, и облегчение, и гордость.
— Ваше благородие, — сказал он, чуть охрипшим голосом. — Вода в ванной нагрета. Обед через час.
— Спасибо, Василий, — я улыбнулся. — Ты — первый человек, который думает о деле.
Он просиял и исчез в доме, на ходу отдавая распоряжения кухарке.
Мы вошли в гостиную, и я опустился в кресло, чувствуя, как мышцы наконец расслабляются. Арина тут же принесла подушку, подложила под спину. Лиля исчезла на кухне и вернулась с чаем — крепким, горячим, с мёдом, который так любил Василий.
— Пей, — сказала она. — Согреешься.
Я пил, и тепло разливалось по телу, вытесняя остатки холода, что въелся в кости. Холод не физический, моральный. Четырёх девчат я не спас, они погибли раньше, отдав свои души мерзкой алхимии. Никогда не буду изучать раздел с человеческими жертвоприношениями.
Точнее буду, чтобы никогда не использовать, даже случайно. Четыре жизни! И то, что мы спасти почти сотню, меня не извиняет. Я справился, но… опоздал. Все говорят, что я герой, псих без башни, победитель и всё такое. А меня угнетало то, что спасли не всех. Да, на войне без потерь не бывает, но легче от этого мне не было.
Вероника вошла следом, остановилась у порога, не решаясь пройти дальше. Арина, заметив её, на секунду напряглась — я видел это, — но потом взяла себя в руки.
— Проходите, — сказала она спокойно. — Садитесь. Чай хотите?
— Да, — Вероника села на край стула, всё ещё скованно, но уже не так, как раньше. — Спасибо.
Арина налила ей чаю, и они посмотрели друг на друга. Не враждебно, не ревниво — просто смотрели, оценивая, принимая.
— Вы помогли ему, — сказала Арина. — Я знаю. Спасибо.
— Я сделала то, что должна была, — Вероника опустила глаза. — Без него бы не вышло.
— Без вас — тоже, — Лиля подошла, села рядом. — Он расскажет, когда будет время. Если захочет.
Вероника кивнула.
— Я никуда не тороплюсь.
Бродислав вошёл через полчаса, отмытый, переодетый, с тарелкой горячего супа в руках. Он поставил её передо мной, и запах свежего бульона заставил желудок урчать.
— Ешь, — приказал брат. — Потом поговорим.
Я не стал спорить. Суп был горячим, наваристым, с курицей и зеленью — Василий знал, что я люблю. Я ел медленно, чувствуя, как силы возвращаются.
— Люди? — спросил я между глотками.
— Все живы, из тех, что вывели, — Бродислав сел напротив. — Юрий и Светлана в лазарете, но это так, царапины, они и сами исцелились бы, но потратились сильно. У Глеба рука вывихнута, Тихон контужен, но уже пришёл в себя. Альфред и его люди — целы. Илья отделался синяками.
— Девушки?
— Из ста сорока трёх… — он помолчал. — Спасли сто двенадцать. Остальные… не успели. Львович сказал, что это чудо, что столько выжило.
Я кивнул. Сто двенадцать. Не сто, но больше половины. И это — наша победа. Но я видел только четыре трупа. Всё ещё хуже оказалось. Вот только сухая статистика почему-то придала мне спокойствия. Умиротворения.