— Арина, — я взял её за руку, и она замолчала. — Я вернулся. Всё хорошо. Ваш парень всем парням парень, усвойте уже. В огне не горит и в воде не тонет.
Она смотрела на меня, и гнев в её глазах уступал место облегчению. Она шагнула ближе, обняла, прижалась, и я чувствовал, как дрожат её плечи.
— Не смей больше так, — прошептала она. — Не смей всё равно, крутой парень.
— Постараюсь, — я погладил её по волосам.
Лиля подошла тише, спокойнее, но я видел, как побелели её костяшки, когда она сжимала край платья. Она не бросилась обнимать — только взяла мою руку, ту, что освободилась, и долго смотрела на неё, будто проверяя, все ли пальцы на месте.
— Живой, — сказала она, и это было не вопросом.
— Живой, — подтвердил я. — И даже целый.
— Целый? — она подняла бровь, и в её голосе мелькнула привычная насмешка. — С твоей регенерацией это не показатель.
Я усмехнулся. Она была права.
Алиска, проснувшаяся от шума, высунула морду из-под моего локтя, оглядела гостиную сонными глазами и вдруг, заметив Арину и Лиллю, насторожилась.
— Это кто? — спросила она, и я почувствовал, как в её голосе просыпается любопытство.
— Мои невесты, — я поставил её на пол, и она, отряхнувшись, приняла свой обычный размер — чуть выше колена, пушистая, с блестящими глазами. — Арина и Лиля. Девчата, это Алиска, впрочем вы были знакомы с маленькой версией этого чуда.
Арина, забыв про обиды, опустилась на корточки.
— Такая большая! — она протянула руку, и Алиска, фыркнув, позволила себя погладить. — А я думала, ты маленькая.
— Расту, — важно сказала росомаха, но в голосе её не было прежней детской гордости. Только спокойная уверенность. — Теперь буду жить с вами.
Лиля, стоявшая чуть поодаль, тоже подошла, и Алиска, покосившись на неё, вдруг сказала:
— Ты огонь чувствуешь. Я права?
Лиля удивилась, но кивнула.
— Тогда ты будешь мне помогать, — Алиска устроилась на коврике у камина, сворачиваясь клубком. — Когда дедушка даст задание.
— Какое задание? — спросила Лиля, но Алиска уже закрыла глаза, делая вид, что засыпает.
Я посмотрел на неё, потом на девушек, и впервые за эту ночь почувствовал, что напряжение начинает отпускать. Мы были дома. Все вместе. И это было важнее любых когтей.
Бродислав вошёл в гостиную, когда я уже пил чай, сидя в кресле у камина. Он был в полном снаряжении — лёгкая броня, меч на поясе, арбалет за спиной — и вид у него был такой, будто он только что вернулся с войны.
— Живой, — сказал он, остановившись на пороге, пародируя всех остальных.
— Живой, — хохотнул я. — Вы достали с этим вопросом!
Он подошёл, и я ожидал обычного хлопка по плечу, от которого у нормальных людей ломаются кости, но брат вдруг опустился на корточки рядом с креслом и посмотрел мне в глаза.
— Больше так не делай, — сказал он тихо, так, чтобы не слышали девушки. — Я не хочу хоронить брата. Ни на той стороне, ни на этой.
— Не будешь, — я положил руку ему на плечо. — Обещаю. Точнее обещаю постараться.
Он кивнул, поднялся, и только тогда я заметил, что за его спиной, в дверях гостиной, стоит Вероника. Она держала в руках поднос с чашками, и лицо её было бледным, а глаза смотрели на Бродислава с таким выражением, которое я не мог сразу понять.
— Я… — она запнулась. — Василий попросил помочь. Сказал, что все волнуются, а я всё равно не спала…
— Оставь, — Бродислав взял у неё поднос, и их пальцы на секунду соприкоснулись. Вероника опустила глаза, а брат, кажется, даже не заметил этого — или сделал вид, что не заметил. — Иди отдыхай. Здесь мы сами.
Она кивнула и вышла, а я поймал себя на мысли, что в её взгляде, брошенном на Бродислава, было что-то, чего я не видел в ней раньше. Не страх. Не благодарность. Что-то другое, более тёплое, более живое.
Я решил пока не трогать эту тему. Пусть прорастает само.
Василий, наконец, накрыл завтрак, и мы сели за стол все вместе — я, Алиса, Арина, Лиля, Бродислав. Алиска устроилась на отдельной подушке, которую Василий предусмотрительно положил рядом с моим стулом, и теперь с достоинством принимала кусочки мяса, которые ей подкладывали девушки.
— Покажи, — сказала Арина, когда мы доели. — То, зачем ты ходил.
Я посмотрел на неё, потом на Алису. Та кивнула.
Я поднял руку, сосредоточился, и когти вышли из костяшек — медленно, будто нехотя, но теперь уже без той внутренней борьбы, что была на изнанке. Они выходили из руки, белые, матовые, некрасивые, и в свете утреннего солнца, падающего из окна, казались ещё более обыденными.