Я сел на кровати, свесив ноги на пол, и полминуты сидел так, собираясь с мыслями. Потом встал, подошёл к окну и отодвинул штору. За стеклом было темно — только редкие фонари разгоняли тьму тусклым, желтоватым светом, и их лучи, отражаясь от мокрого асфальта, создавали причудливые, мерцающие узоры.
Сегодняшний день обещал быть сложными явно насыщенным.
Василий встретил меня внизу с таким видом, будто не спал всю ночь — лицо его было бледным, под глазами залегли тени, а руки, когда он наливал чай, чуть заметно дрожали.
— Ваше благородие, — сказал он, ставя передо мной чашку, — вы уверены, что не хотите взять кого-то с собой? Я понимаю, они сказали «один», но…
— Василий, — я перебил его, и он замолчал на полуслове. — Мы это уже обсуждали. Я еду один. Так нужно.
— Но если они вас убьют? — спросил он, и в его голосе прозвучало то отчаяние, которое бывает только у старых слуг, которые любят своих господ как родных детей и боятся их потерять. — Что тогда с нами будет? Что с родом будет?
— Не убьют, — ответил я твёрдо. — Я не позволю. И всегда есть Бродислав, род не зачахнет теперь.
Он хотел сказать что-то ещё, но я поднял руку, и он замолчал, только вздохнул и отошёл, делая вид, что что-то делает.
Я ел не спеша, хотя аппетита не было — организм требовал сил, и я подчинялся ему механически, отправляя в рот кусок за куском, запивая их горячим, крепким чаем с мятой. Арина и Лиля ещё спали, и я не стал их будить — прощания только расстроили бы их, а мне перед дорогой нужна была ясная голова, а не лишние эмоции.
Когда я закончил завтракать, поднялся к себе, закрыл дверь и встал перед зеркалом. На меня смотрел молодой мужчина в тёмной, походной одежде — никаких украшений, никаких опознавательных знаков, только удобная куртка из плотной кожи, высокие ботинки и перчатки без пальцев, которые не мешали бы выпускать когти. Ну и, конечно, кольцо.
Я выпустил лезвия — они вышли легко, без усилий, будто только и ждали, когда я позволю им вырваться на свободу. Когти тускло поблёскивали в утреннем свете, и я провёл пальцем по одному из них — остро, холодно, никаких эмоций, только инструмент.
«Ты готов, пап?» — спросила Алиска у меня в голове.
«Готов», — ответил я и убрал когти.
Бродислав ждал меня в кабинете, и вид у него был такой, будто он собирался не на операцию по спасению паучка, а на войну — в лёгкой броне, с мечом на поясе и арбалетом за спиной. Карта лесопилки и окрестностей была разложена на столе, и он тыкал в неё пальцем, объясняя диспозицию.
— Я поставлю людей здесь, здесь и здесь, — он показал три точки на карте. — На расстоянии выстрела из арбалета. Если что пойдёт не так — мы будем рядом.
— Если что пойдёт не так — я сам справлюсь, — ответил я. — Твоя задача — подстраховать на случай, если кто-то попытается уйти. И забрать паучка, если я не смогу.
— Ты сможешь, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что я невольно усмехнулся.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты мой брат, потому что ты лучший боец и сильный маг, — ответил он просто. — А ещё Росомахины не сдаются.
Я хлопнул его по плечу, и мы вышли.
Дорога до лесопилки заняла около часа, хотя в хорошую погоду можно было доехать и за сорок минут — но дождь, усилившийся к середине утра, размыл просёлочную дорогу, превратив её в месиво из грязи и листьев. Дворники на лобовом стекле работали без остановки, но толку от них было мало — вода стекала по стеклу сплошным потоком, и я видел дорогу скорее по памяти, чем по видимости.
Я ехал один, как и требовали похитители, и эта мысль — что я добровольно лезу в логово врага без поддержки — должна была бы пугать, но вместо страха я чувствовал только глухую, холодную решимость. Они убили троих моих людей. Они украли то, что принадлежало мне. Они думали, что могут диктовать мне условия. Сегодня они поймут, как ошибались.
Лес по обе стороны дороги был тёмным и мрачным — голые деревья, потерявшие листву ещё в начале октября, тянули к небу чёрные, скрюченные ветви, похожие на пальцы утопленников. Ветер раскачивал их, заставляя скрежетать друг о друга, и этот звук, смешиваясь с шумом дождя и редкими раскатами грома где-то вдалеке, создавал ту особую, гнетущую атмосферу, которая бывает только перед чем-то нехорошим.
Лесопилка появилась из темноты неожиданно — сначала я увидел ржавую вывеску, качавшуюся на ветру, потом — покосившийся забор из горбыля, а за ним — несколько ветхих строений, которые, казалось, держались на честном слове и молитвах. Центральное здание, когда-то бывшее цехом, было самым большим — с высокой крышей, в которой зияли дыры, и широкими воротами, когда-то распахнутыми, а теперь заколоченными крест-накрест досками.