Я взял мензурку, поднёс к носу, вдохнул. Пахло яблоками, дубом и чем-то ещё — может быть, карамелью, а может быть, дымом. Я сделал маленький глоток, и тепло разлилось по горлу, оставляя послевкусие, которое хотелось растянуть, насладиться, запомнить.
— Хорошо, — сказал я, возвращая мензурку. — Молодец, Олег. Продолжай в том же духе.
Он просиял и начал объяснять, что ещё можно улучшить — какие сорта яблок лучше использовать, как изменить температурный режим, как ускорить выдержку. Я слушал вполуха, кивал, но мысли мои были уже далеко — в школе Вероники, где ждали новые учебники, и в форте, где меня ждала Алиса.
Мы подъехали к школе, когда уроки уже начались, и из распахнутых окон доносились детские голоса — кто-то читал стихи, кто-то отвечал у доски, кто-то спорил о чём-то с учительницей, и в этом шуме, таком живом и весёлом, было что-то, что напоминало мне, ради чего всё это делается. Ради того, чтобы эти дети росли не в землянках, а в тепле, не боялись завтрашнего дня, учились, играли, спорили, мечтали.
Я зашёл в здание и на минуту задержался в коридоре, слушая, как эхо разносит голоса. Пахло мелом, деревом и чем-то ещё — тем особым, неуловимым запахом, который бывает только в школах, где дети учатся, смеются, растут.
Вероника сидела за учительским столом, проверяя тетради, и её лицо, обычно бледное и напряжённое, сейчас было спокойным, почти умиротворённым. Она писала красными чернилами на полях, что-то исправляла, и её рука двигалась быстро, уверенно, будто она делала это всю жизнь, хотя на самом деле прошло всего несколько месяцев с тех пор, как она впервые взяла в руки учительскую указку.
Увидев меня, она подняла голову, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с радостью.
— Андрей! — она встала, поправляя платье, и я заметил, как она волнуется — её пальцы чуть заметно дрожали, когда она убирала выбившуюся прядь волос за ухо. — Я не ждала вас сегодня, простите.
— Решил заехать, — я сел на первую парту — ту самую, за которой обычно сидел, когда приходил в школу, — и она опустилась на стул напротив. — Как дела?
— Хорошо, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней робости, только тихая, спокойная уверенность. — Дети стараются. Младшие уже читают по слогам, старшие пишут диктанты. Мы даже поставили маленький спектакль на прошлой неделе — про Росса и его слуг. Родители пришли, хлопали, дети были счастливы.
— А вы? — спросил я. — Вы счастливы?
Она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах то, чего не видел раньше — не благодарность, не надежду, а что-то другое, более глубокое и тёплое. Покой, может быть. Или обретённый смысл.
— Да, — сказала она тихо, кивнув своим мыслям. — Я счастлива.
Мы поговорили ещё немного о школе, о детях, о планах на зиму, и я обещал, что новые учебники привезут на следующей неделе.
— И ещё, — добавил я, вставая, — если что-то понадобится — сразу говорите. Не стесняйтесь. И лучше напрямую Тонтонычу.
— Хорошо, — она кивнула. — Спасибо, господин.
Я вышел из школы и сел в машину. Бродислав уже ждал меня, и в его глазах читался немой вопрос: «Куда дальше?». Интересно, почему он не пошёл со мной? Всё ещё не хочет афишировать свои с Вероникой отношения? Хотя, в отношении детей, возможно, это и оправдано.
— А поехали в форт? — сказал я. — К Алисе и команде хоть заскочу.
Дорога в форт заняла не больше получаса, но мне показалось, что мы ехали целую вечность — может быть, потому что мысли мои были заняты предстоящей встречей, а может быть, потому что осенняя дорога, размытая дождями и усеянная опавшей листвой, требовала постоянного внимания и не позволяла расслабиться ни на секунду. Бродислав молчал, глядя на мелькающие за окном голые деревья, и только иногда подавал голос, когда нужно было предупредить о яме или крутом повороте.
Кстати, мы уже вполне комфортно ездили за рулём, без водителя. И я, и брат. И наше окружение даже перестало крутить у виска с мыслями, что господа благородия чудить изволят.
Форт встретил нас привычным шумом — на площадке перед воротами несколько команд охотников готовились к выходу на изнанку, перекрикиваясь и смеясь, и их голоса, такие живые и непосредственные, напомнили мне, что жизнь здесь идёт своим чередом, независимо от моих проблем. Кто-то проверял оружие, кто-то пересчитывал макры, кто-то просто курил, прислонившись к стене, и в этом обыденном, почти рутинном занятии было что-то успокаивающее.
Я оставил машину у входа и направился к нашему кабаку, где, по словам Бродислава, должна была быть Алиса. Он остался. У него были свои дела на фабрике, и я не стал его задерживать.
Алису после некоторых блужданий и вопросов я нашёл на тренировочной площадке за казармами — она стояла в центре, с мечом в руке, и отрабатывала какую-то сложную связку ударов, двигаясь с той особенной, хищной грацией, которую я так любил в ней. Её волосы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, на щеках горел румянец, и каждый выпад, каждый удар, каждая подсечка были точными, выверенными, почти идеальными.