— Вижу, — ответил я. — С них трофеи-то хоть есть?
Илюха ухмыльнулся и демонстративно, с оттяжкой, срезал с одного трупика яички.
— Трофеи только с самцов, но алхимики выкупают их довольно дорого, они из него зелье мужской силы делают.
Потом были ещё ящеры — небольшие, размером с собаку, но агрессивные и быстрые, и я успел заметить, как Илья, обычно спокойный и рассудительный, с каким-то остервенением рубил их мечом, будто вымещая на них всю свою накопившуюся злость. Алиса прикрывала его, работая парой, и в их движениях была та слаженность, которая приходит только после долгих месяцев совместных тренировок.
Я почти не вмешивался — только иногда подсказывал, иногда прикрывал, иногда поправлял. Мне нравилось смотреть на них со стороны, видеть, как они выросли, как стали сильнее, как научились доверять друг другу.
— Ты чего такой задумчивый? — спросила Алиса, когда мы остановились на привал.
— Так, — ответил я, глядя на потолок пещеры, где тускло мерцали золотистые прожилки. — Думаю о разном.
— О чём, например?
— О том, что вы без меня справляетесь, — сказал я. — И мне это нравится.
Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с теплом.
— Справляемся, — сказала она. — Но без тебя скучно.
Охота продолжалась ещё часа два — мы нашли ещё несколько стай кроликов, пару каменных ящеров и даже одного саблезубого тушканчика, который пытался убежать, но был настигнут арбалетным болтом. Добычи набрали прилично. Шкуры, когти, зубы, несколько макров второго уровня, и, когда мы выходили к переходу, я чувствовал приятную усталость, которая бывает только после хорошей, честной работы.
В особняк мы вернулись уже затемно — небо над деревней было тёмным, беззвёздным, и только редкие огни в окнах разгоняли тьму, создавая уютное, почти домашнее ощущение. Алиса шла рядом со мной, и я чувствовал, как её плечо касается моего плеча, и в этом прикосновении было столько тепла и покоя, что я почти забыл о событиях последних дней.
Василий встретил нас на крыльце, и вид у него был такой, будто он уже знал, что мы вернулись, задолго до того, как машина остановилась у ворот. Он молча принял у меня куртку, молча повесил её в прихожей, и только потом сказал:
— Ужин готов, ваше благородие. Арина Алексеевна с Лилией Сергеевной уже в столовой. Вероника Сергеевна тоже здесь, помогала накрывать.
— Хорошо, Василий, — сказал я. — Спасибо.
Он кивнул и ушёл на кухню, а мы с Алисой прошли в столовую.
За столом действительно собрались все свои — Арина, разрумянившаяся и весёлая, что-то рассказывала Лиле, а та слушала её с той особенной, снисходительной улыбкой, которая появлялась у неё, когда она была в хорошем настроении. Вероника сидела рядом с пустующим стулом — я заметил, что она то и дело поглядывает на дверь, и понял, кого она ждёт.
— А где Бродислав? — спросил я, садясь на своё место.
— На фабрике, — ответила Арина. — Сказал, что придёт позже. У него там какие-то дела с охраной.
Я кивнул и заметил, как Вероника опустила глаза, будто её уличили в чём-то нехорошем.
Ужин прошёл тепло и спокойно — Арина шутила, Лиля улыбалась, Вероника рассказывала о школе, о детях, о том, как они нарисовали её портрет мелом на доске. «Нос кривой, глаза разные, но они старались», — говорила она, и все смеялись.
Алиса сидела рядом со мной, и я чувствовал, как её рука иногда касается моей, и в этих прикосновениях было столько молчаливой поддержки, что я почти забыл о словах.
Бродислав появился, когда мы уже заканчивали ужин — он был уставшим, с красными от недосыпа глазами, но держался бодро. Он сел рядом с Вероникой, и я заметил, как их взгляды встретились на секунду — не больше, но Вероника снова опустила глаза, а Бродислав чуть заметно улыбнулся.
Арина заметила это, но, к моему удивлению, ничего не сказала — только подняла бровь и сделала вид, что не заметила.
Поздно вечером, когда все разошлись по комнатам, мы с Алисой остались вдвоём. Мы сидели на кровати, обнявшись, и я чувствовал, как её дыхание, ровное и спокойное, успокаивает меня, как тепло её тела согревает, как её присутствие наполняет комнату чем-то уютным, почти домашним.
— Ты не обязан всё тащить на себе, — сказала она, не открывая глаз. — У тебя есть мы.
Я гладил её по волосам, и они, мягкие и шелковистые, скользили между моими пальцами, и я думал о том, как много она значит для меня.
— Знаю, — ответил я.
— Тогда почему не просишь о помощи?
— Потому что боюсь за вас.
— А мы боимся за тебя, — она подняла голову и посмотрела мне в глаза. — Пообещай, что будешь осторожнее.