Но теперь все эти чувства вдруг показались ему ничтожными, и острая боль и жалость утраты охватили его; он вдруг осознал, что самое мучительное для него — близость той, которую он не может забыть; она здесь, совсем рядом, и она чужая, чужая навсегда.
Это была правда, — в нескольких шагах, за стеной, у постели Августа Лярош сидела Катя Назимова.
На высокой подушке лежала желтая, восковая голова пожилого или рано состарившегося человека. Повязка закрывала правый глаз, желтые руки лежали поверх одеяла, они были сложены, как у покойника.
— Август, — сказала Катя Назимова, — вы слышите меня? Со мной случилось несчастье. Я встретила его.
Больной молчал.
— Я встретила его. Вы слышите меня, Август?
Губы больного зашевелились. Он сказал тихо, но явственно:
— Слышу… Но я умираю. И это счастье для вас.
4
Можайский уезжал из Грабника, мучимый поздним раскаяньем. Как непростительно глупо он вел себя с Катей. А ведь она была самым дорогим для него человеком.
Об этом думал Можайский, когда подошел к карете, открыл дверцу и увидел согнутую фигуру дремлющего в углу человека. Он не сразу вспомнил то, что произошло ночью, и свой разговор с Мархоцким и услугу, которую обещал оказать его другу. Все, что произошло в кленовой аллее, встало у него перед глазами, он почувствовал смущение и даже некоторое недовольство — ему было неприятно сейчас присутствие здесь, в карете, чужого человека.
Однако он кивнул своему спутнику и расположился так, чтобы удобно было дремать… Послышалось хлопанье бича, карета покачнулась, сначала мелькала зеленая, свежая весенняя листва парка, потом чернолесье и слева равнина в синей дымке предутреннего тумана.
Можайскому показалось неловким молчание, и он спросил у своего спутника:
— Надеюсь, все обошлось благополучно?
Спутник утвердительно кивнул.
— Они оставили засаду в моей комнате… — спустя мгновение, он добавил: — Благодарю вас.
Время шло, они ехали молча, Можайский задремал — дорога была мягкая, влажная от весеннего дождя. Проснулся он от внезапного толчка. Карета резко остановилась.
Грубый голос по-немецки приказал вознице: «Стой!»
Рука в светло-синем обшлаге постучала в окошко кареты.
Можайский взглянул на своего спутника. Тот был неподвижен. Можайский опустил окошко. Всадник в мундире жандармского офицера наклонился к окошку:
— Кто едет?
— Кавалер де Плесси и его камердинер.
Жандарм взял из рук Можайского охранный лист с австрийским орлом. «Мы, божьей милостью, император Франц…» — так начинался охранный лист. Тем временем Можайский поглядел в окошко кареты. Три всадника ожидали у моста через полноводную, узкую речку. «Застава», — подумал Можайский. Это его успокоило. Повидимому, это обыкновенная застава, а не погоня за беглецом из замка. Бумаги, разумеется, были в порядке. Об этом позаботились люди Чернышева.
Возница хлопнул бичом, и карета с грохотом въехала на мост.
Было уже утро, солнце поднялось чад лесом, изредка, словно нехотя, куковала кукушка.
— Мы будем ехать по равнине в полуденный жар, — сказал Можайский. Молчание его спутника казалось ему невежливым.
— Дальше пойдут холмы. С этой горы открывается прекрасный вид, — вдруг заговорил по-польски спутник, и Можайский с досадой подумал о том, что Мархоцкий раскрыл инкогнито русского офицера.
— Михаил сказал мне, что вы знаете наш язык, — продолжал спутник Можайского, — не тревожьтесь, после того, что вы сделали для меня, мы друзья навеки… Я скоро покину вас… — и он назвал местечко на границе Саксонии и Богемии.
— Вы доставили беспокойство не мне, а графине… — сказал Можайский. Он внимательно разглядывал своего спутника — высокий в морщинах лоб, брови, нависшие над глубокими впадинами глаз, седые виски… Да, этот человек много видел и пережил.
— Графиня?.. Что ж, истинная патриотка должна быть готова к таким неожиданностям, — с легкой иронией сказал спутник Можайского. — Я доставил беспокойство и гостям графини. Вообразите их чувства, когда этих господ остановят жандармы здесь, у заставы, так же как остановили вашу карету.