— Ну так нахрена ты тогда думаешь, скрепец?
— Ну а как не думать? Что ещё-то делать? Раньше хорошо было, до кризиса, у нас в посёлке автомат с боярой стоял — кидаешь монету, тебе фунфырик выкатывается, выпьешь и хорошо сразу, думать вообще не хочется. А вот сейчас да, спиртягу только по большим праздникам дают. Вот и думаю хожу…
— И чего придумал?
— А ничего не придумал.
— А о чём думаешь?
— А что Сикелёв скажет, о том и думаю. О чём ещё-то?..
Полевая дорога закончилась, и мы опять шли по так называемой трассе, обруливая островки вздыбившегося асфальта и особо глубокие ямы. Я придерживал тележку впереди, не давая ей опрокинуться, Бабай толкал сзади.
Труп вонял как… как труп. Стаи мух клубились над нашей процессией, и с каждым километром их становилось всё больше.
Сегодня с утра нам пять раз приходилось съезжать на обочину — пропускали трактора китайские. Огромные многотонные машины, ревя мощными двигателями, тащили длинные прицепы с лесом и с контейнерами.
— Бабай, почему так получилось, что у нас кризис энергетический, а в Китае — нет? У них и электричество во всех городках и посёлках, и на машинах ездят. Вон, один трактор столько соляры жрёт, что представить страшно.
— Не думай об этом, скрепец, у тебя специальных знаний нет — возгордишься, и боженька тебя покарает. Думать вредно — твоё дело землю в контейнеры грузить.
— Всё-то тебе смехуечки да пиздохахоньки, а по делу ни разу ничего не сказал.
— Да потому что думать нужно было двадцать лет назад. Ну десять минимум, когда что-то изменить можно было. А сейчас всё, можешь не ломать голову, твоя забота маленькая — потерпеть и в мухопитомник.
После полудня мы поднялись на последний холм, с которого был виден Немногопотерпетьевск.
— Что это, Бабай? — город был скрыт в дыму.
— Как что, не видишь, что ли? Давление низкое, дым не поднимается, и ветра нет.
— Откуда дым, Бабай?
— Тупой, что ли? Горит что-то.
По мере приближения к Немногопотерпетьевску пульс мой учащался. Сердце бешено колотилось в груди. Меня начинала захлёстывать паника. Что происходит? Город горел в нескольких местах. Всюду слышался треск, крики, женские визги.
Из переулка выскочил оборванный казак в одном сапоге и побежал по улице. Через несколько секунд из того же проулка высыпали с десяток оборванцев с ножами и дубинами в руках и погнались вслед за улепётывающим казаком. Погоня была недолгой — один из преследователей метнул дубину под ноги казаку, и тот плашмя брякнулся в дорожную пыль. Оборванцы с визгом и гиканьем налетели на бедолагу и начали колошматить его кто во что горазд.
И тут мне стало страшно, как не было страшно никогда в жизни. Ужас парализовал меня.
— Бабай, ты это видишь? Что это, Бабай?
— Скрепцы казака зарезали. Хотя какие они после этого скрепцы — они уже людоеды.
— Бабай, нас тоже сейчас убьют? Я не могу бегать, Бабай.
— Да кому ты нахер нужен, убивать тебя. Стой здесь, у тележки. Пойду узнаю, чего тут творится.
Я судорожно, до белых пальцев, вцепился в труповоз и не отводил глаз от расправы. Тело казака довольно быстро превратилось в месиво. Один из людоедов сдёрнул с трупа сапог, сел, снял с ноги один лапоть и обул трофей.
Бабай вразвалочку подошёл к взбесившимся людоедам и о чём-то долго с ними разговаривал. Людоеды махали руками, куда-то показывали, что-то объясняли Бабаю.
Сука, да он бессмертный, вообще, походу, ничего не боится!
— Что случилось? — спросил я, когда Бабай вернулся. — Это майдан? Как у хохлов?
— Если бы майдан, если бы… Сикелёв утром по радио объявил, что ночью, без объявления войны, на Москву напала Киргизско-Таджикская Орда. Кремль стоически сопротивлялся 7 минут, но пал под натиском врагов. Часть народных избранников успели эвакуироваться в загнивающую Европу, часть не успела — и ордынцы расправились с ними. Вождь, как истинный лидер, не бросил своё государство на растерзание захватчикам, отказался от эвакуации и спрятался в тумбочке. Ордынцы вождя нашли и голову ему отрезали, прям на Красной площади — пизда твоей стабильности, скрепец. Сикелёв сказал, что это его последний эфир, и призвал скрепцов вооружаться и собираться в народные ополчения.
Мир во мне перевернулся, и я как оглушённый стоял, выпучив глаза.
— Губернатор сказал не волноваться, а мэр и атаман Немногопотерпетьевска приказали всем вернуться к работе — типа хуйня это всё, новая таджикско-киргизская власть будет ничем не хуже старой. А поп вырезал из фанеры полумесяц, скинул с церкви крест и полумесяц туда закорячил. В общем, взбунтовались скрепцы, казаки начали их нагайками бить — а скрепцам больно, ещё и Сикелёв не сказал, что нужно терпеть. Вот они и убили казаков, и мэра, и атамана — в общем, всех убили. Хули замер, пошли уже…