— Позвольте! Как так? Ну, а если моего чека не возьмут?
— Как же не возьмут, если на нем напечатано ваше имя и звание прихода?
— Ну, хорошо. Значит, я могу написать на чеке какую угодно цифру?
— Какую угодно, конечно, смотря по тому, сколько у вас есть денег на счету в казне.
— Ну, а если я имею, скажем, сто рублей, а напишу чек на двести?
— Не понимаю. Как же вы это сделаете?
— Да очень просто. Возьму и напишу: «200 рублей».
Степан Степанович задумался.
— Нет, вы этого не сделаете.
— Да почему же?
— А потому, что это было бы очень… глупо.
Теперь я ничего не понимал. Что это было бы мошенничество, это — ясно. Ну, так и говори. Но почему же это глупо?
Степан Степанович пришел на помощь моему затруднению. Он спросил меня:
— Вы мне объясните: зачем и кому это может понадобиться?
— Странные у вас понятия, господа. Ну, да вот, например, у меня в кармане… виноват, «на счету» сто рублей. А в магазине я высмотрел шубу, за которую просят 200. Если у меня хватит совести, я чек и выдам.
— Голубчик мой, ей-Богу, вы бредите или говорите явные несообразности. Уверяю вас, что вы этого не сделаете. Начать с того, что вам незачем идти в незнакомый магазин. Вы придете в нашу «палату образцов» и выберете себе ту вещь, которая понравится; затем вам ее вытребуют по телефону из склада или закажут по вашей мерке. Вы заплатите чеком.
— Ну, хорошо. Вот я там и дам чек выше, чем имею право.
— Да не дадите, уверяю вас! Во-первых, наш заведующий образцами одежды знает весь приход поголовно, следовательно, знает и вас, так как вы не в первый же раз приходите покупать платье. Во-вторых, если вы подобный чек дадите, вас завтра же, по окончании дневных счетов в казне, пригласят туда и попросят исправить вашу ошибку, т. е. пополнить цифру вашего кредита. Поверьте, вас даже не заподозрят в злом умысле, а только попеняют вам за небрежность.
— Ну, а если я не пополню?
— Взыщут с вашего имущества.
— А если у меня не окажется имущества?
— Этого случая быть не может. Тогда у вас есть поручитель, — иначе не может быть и чековой книжки…
— Вот как!
— Разумеется, если у вас нет имущества, а только личный труд, вам может быть открыт кредит только за чьим-нибудь поручительством. Конечно, это лицо будет известно приходскому казначею.
— Значит, взыщут с него, с этого поручителя?
— Да, запишут на его счет и его уведомят, а уж вы ведайтесь с ним сами. При этом имейте в виду, что по его заявлению о прекращении поручительства ваша чековая книжка отбирается и вы нигде не достанете ни гроша.
— Ну, а если я книжку не отдам?
— Этого случая я не знаю, но в законе на этот счет предусмотрено. Ваше имя публикуется в списке людей неблагонадежных, и вы тотчас же очутитесь вне общества. Знаете, это — ужасное положение! Так можно умереть с голоду или попасть в рабочий дом; вам останется просить милостыню, а это у нас — тяжкое преступление. За него сейчас же у нас под замок и на работу…
— Да, этак, пожалуй, у вас мошенничать трудно.
— Уверяю вас, совершенно нельзя.
Кое-как я этот порядок понял. Но многое все-таки мне оставалось еще неясным. Я спросил:
— Ну, а как же быть жителю другого города или другого прихода? Ведь чужие чеки, надеюсь, не ходят?
— Наши приходские чеки ходят по всей Москве. Злоупотреблений опять-таки быть не может, потому что все кассы связаны телефоном. А когда кто-нибудь уезжает из Москвы, он берет кредитивы на местные кассы.
— И злоупотреблений не бывает?
Степан Степанович рассмеялся.
— Наконец-то я вас понял и совершенно извиняю. Вам везде мерещатся подвохи и злоупотребления. Вот, должно быть, мошенническое было ваше время!..
— Неужели у вас все так уж честны?
— Как вам сказать? Люди — всегда люди. Но вы обратите внимание вот на что. За триста, за четыреста лет перед вами вся Европа кишела разбойниками. Убивали и грабили на всех дорогах. Тогдашний честный человек ехал в дорогу вооруженный с ног до головы, иногда даже с конвоем. Попробовали бы вы ему сказать, что наступит такое время, когда все дороги будут безопасны и можно будет ехать за тысячи верст без всякого оружия, — он бы не поверил и расхохотался.
Так вот и вы не верите, что наш век справился с мошенничеством и почти совсем его вывел. Однако это так.
Мы подошли к небольшой зале, где уже собралось человек пятьдесят мужчин и дам, скромно одетых, с какими-то значками на груди. Моего спутника сердечно приветствовали. Я в моем костюме конца XIX века возбуждал общее любопытство. Мне самому было неловко в моем куцем сюртучке и узких панталонах среди толпы в красивых и просторных одеждах, несколько напоминавших наши древнерусские образцы, но значительно улучшенные. Меня рассматривали совершенно так же, как бы мы рассматривали неожиданно появившегося среди нас современника Екатерины II в парике с пудрой и французском кафтане.