— Павел Николаевич! Да ведь мы с вами, в сущности, и не спорим.
— Я то же думаю.
— А вы могли бы все это провести в жизнь?
— Да, но я, ваше превосходительство, должен предупредить: я только исполнитель, и исполнитель до крайности осторожный. Творчества во мне не ищите.
— Но зато критика будет?
— Без критики можно Бог знает куда зайти.
— Ну так вот что. Идейная сторона для меня выяснилась, а вашу практическую деятельностью, вашу смелость, мужество и прямоту я уже знаю. Знаю также, что вы шагу не ступите без «статьи». Поезжайте сегодня же в Петербург и явитесь к Государю.
— Слушаю-с. Что я должен буду доложить?
— Вас Государь назначит и даст вам Свои указания.
— Назначит… чем?
— Господи ты Боже мой! Министром внутренних дел, не митрополитом же здешним.
— Спасибо за доверие. Отказ сочтете, пожалуй, за трусость.
«Бедная Маруся, — подумал Тумаров, — теперь-то предстоит ей мука и тревоги. Но Бог милостив».
В одиннадцать часов вечера Тумаров и его верная спутница жизни сходили с лестницы скромного дома на Собачьей площадке, чтобы сесть в извозчичью коляску и ехать на Николаевский вокзал, когда к подъезду подкатил частный пристав и на ходу перехватил Тумарова, вручив ему собственноручное письмо диктатора. Крутогорский губернатор подошел к фонарю у крыльца, разорвал конверт и прочел следующие строки, написанные широким размашистым почерком Иванова.
«Дорогой Павел Николаевич!
Обстоятельства изменились, поездку отложите, жду завтра к часу завтракать.
Ваш Иванов».
— Что такое? — спросила жена.
— Отбой, играй назад, остаемся.
— Значит, назад в Крутогорск? Господи, как я счастлива.
— Ничего не понимаю.
Частный пристав подошел с масляной улыбкой, светившейся даже в полутьме пустынной улицы.
— Ваше превосходительство… осмелюсь побеспокоить.
— Что прикажете?
— Насчет вашего высокого назначения… Правда ли, ваше превосходительство?
— Какого назначения?
Пристав расплылся в широчайшую улыбку:
— На то мы и полиция, чтобы быть осведомленными… Вернейшие слухи…
— Совершенно ничего не знаю.
Блюститель порядка ловко козырнул, извинился за беспокойство и укатил, а Тумарову только на лестнице пришла в голову странность поведения частного пристава. Говорили они с Ивановым в четыре глаза, а в Москве уже «вернейшие слухи».
Вечер был потерян, но еще не все разъехались, и мог составиться винт, за которым Тумаров и просидел трудолюбиво до двух часов ночи.
Однако ему не спалось, он нервничал и ворочался и в восемь уже встал. Облачившись в тужурку, принялся Тумаров за кофе, рука машинально протянулась за свежей газетой. Но подносе лежало «Русское слово», еще полное запаха типографской краски.
— Что за охота сестре эту мерзость выписывать, — проворчал Тумаров, раскрывая газету, и… вдруг остановился и словно застыл на месте с непроглоченным куском сухаря во рту…
Во всю вторую страницу сытинской газеты стояла крупнейшая подпись:
НОВЫЕ МИНИСТРЫ,
а под ней в подлинном тексте именной Высочайший Указ:
«Нашему статскому советнику Павлу Тумарову повелеваем быть министром внутренних дел с производством в действительные статские советники.
Нашему действительному статскому советнику Александру Папкову повелеваем быть обер-прокурором при святом Правительствующем Синоде.
Нашему члену Совета Государственного Контроля тайному советнику Афанасию Васильеву повелеваем быть Государственным Контролером.
Правительствующий Сенат не оставит учинить по сему надлежащее исполнение».
Первым инстинктивным движением нового министра было крикнуть «Маруся!», но на дамской половине все еще было тихо, а Тумаров привык беречь вечно чуткий сон жены. «Пусть спит», — подумал он и снова взялся за газету. Целая полоса была посвящена вчерашнему приему во дворце. Речь диктатора была отпечатана крупным шрифтом. Привычным глазом стал Тумаров пробегать передовые статьи и тотчас же натолкнулся на такое рассуждение:
«Трудно более подчеркнуть торжество реакции, чем это делает каждый день злая насмешница-судьба. Интеллигентная и освободительная Москва дожила до счастья ad personam услыхать высокие поучения в стиле бессмертного ялтинского отца-командира Думбадзе, а теперь ей предстоит, вероятно, и увидать все то, что мы за эти дни наблюдали в Петербурге с момента восстановления „диктатуры сердца“ в новом, улучшенном и исправленном, издании. Но мы не будем повторять слов покойного А. И. Кошелева, вырвавшихся при чтении телеграммы о назначении графа Д. А. Толстого: „Что же теперь?!“ Наш ответ начертан огненными буквами во всех прогрессивных сердцах…»