— Министр внутренних дел, — доложил адъютант.
— Просите, просите…
Тумаров вошел с большим портфелем, раскрыл его и положил перед диктатором объемистую печатную записку, оклеенную традиционной ленточкой.
— Посмотрели?
— Никуда не годная работа.
— Это жаль. А вы не очень строги к ней?
— Помилуйте! Разве это закон? Целую стопу бумаги исписали. 268 статей! Чиновник не может иначе, как сочинять, причем старается предусмотреть всякие мелочи, предписать каждый шаг. Но жизнь в казенные рамки не укладывается, и получается чепуха. И потом, я совершенно не вижу, чтобы в этой комиссии участвовал хоть один журналист. А ведь только они и знают дело.
— Ну что же делать? Бросим это в печку, а законом о печати займитесь вы.
— А не подождать ли, ваше превосходительство, с этим делом? В хороших руках и временные правила будут достаточны. Измените две-три статьи, да кое-что добавьте, вот и все. Есть вопросы гораздо более острые.
— Дорогой Павел Николаевич, в том-то и дело, что нужны «хорошие руки». А где они? Здесь же по крайней мере будет гарантия, что во главе политической газеты не очутятся прохвосты. Дайте хоть только это, да избавьте печать от жида. Закон о печати ясный, точный, краткий нужен бесконечно. Наша несчастная смута поддерживается печатью. Пока печать не упорядочена, вся наша работа наполовину парализована.
— Я совершенно согласен, что закон о печати нужен. Я не хотел только ставить его на первую очередь.
— И главное, займитесь им сами.
— Воля ваша, Михаил Андреевич, я в этой области не ходок.
— Поручите кому-нибудь.
— Но кому же? Выйдет опять комиссия Кобеко. Но если вы настаиваете, я предложу вам один план.
— Пожалуйста.
— Да пусть сами газетчики напишут закон о печати.
— Это очень любопытно.
— Судите сами: чего мы будем ломать голову и сочинять, чтобы они потом обходили каждую статью и дурачили правительство? Пусть пишут сами, а мы дадим только главные основания.
— Я вас понимаю, это блестящая идея.
— Очень рад, что вы одобряете. Итак, я бы составил комиссию из опытных и уважаемых, разумеется, русских редакторов, издателей, типографщиков, пригласил бы кое-кого из серьезных писателей и поручил бы всю работу им без всякого участия кого-либо из чиновников. Затем, когда законопроект будет составлен, можно передать его на рассмотрение Главного управления по делам печати. Пусть там его разберут по косточкам и дадут заключение. Тогда для нас будет все совершенно ясно.
— Боюсь, что для этой комиссии будет трудна редакция закона.
— Сделайте одолжение, пусть приглашают кого угодно на помощь. Какое нам дело? Ведь в их интересах иметь точный и хороший закон. Нам важно дать только основания.
— У вас они сложились?
— Да, я их набросал.
Тумаров достал из портфеля листок и передал Иванову.
— Я думаю, что этого будет достаточно.
Иванов прочел нижеследующее:
«ГЛАВНЫЕ ОСНОВАНИЯ ЗАКОНА О ПЕЧАТИ
Предоставить самую широкую свободу всякой честной, искренней и серьезной мысли. Положить твердый предел всякого рода злоупотреблению печатным словом и устранить спекуляцию печатным товаром.
Установить точку зрения на политическую газету как на право для заслуженных и совершенно определившихся в литературном и нравственном отношении писателей иметь публичную кафедру для проповеди своих воззрений.
Установить точную ответственность автора, редактора и издателя перед судом.
Установить особые формы суда по делам печати применительно к особому характеру печатных проступков и преступлений.
Установить точную характеристику преступлений печати, характер и размер наказаний.
Выработать меры для пресечения вредного действия печатного произведения до судебного решения.
Выработать ряд мероприятий для борьбы с порнографией, развратными объявлениями и вредными спекулятивными изданиями.
Совершенно отстранить евреев от политической печати и выработать меры, обеспечивающие печать от еврейского засилия и влияний».
Иванов прочитал этот пункт и воскликнул:
— Ого! Если бы было возможно осуществить?
Тумаров отвечал:
— Ничего нет проще. Берите с каждого утверждаемого редактора подписку в форме честного слова, что в числе его сотрудников и служащих евреев не будет, а затем смотрите на нарушение этого слова как на акт безнравственности, уничтожающий данную концессию, — и дело в шляпе.