Чтобы закончить о нас, — два слова о наших товарищах-инородцах. Еврея в высшем учебном заведении мы еще совсем не знали и не видали, он явился позднее, у нас была горсточка поляков, русские немцы, армяне и татары. Некоторое значение имели только поляки. Они держались кучкою, твердо веровали, хотя тщательно избегали говорить о религии, мало политиканствовали, и во всяком случае не с нами, и держались отдельно, идя постоянно первыми во всех науках и великолепно работая. Никакой к ним ненависти и недоброжелательства не было, ибо и их слегка увлекала общая с нами волна, но отчуждение и некоторая досада на них были. Они были слишком уже трудолюбивы, лояльны, слишком выдвигались вперед и завоевывали благоволение начальства. Никогда никакой оплошности, никакого выговора, взыскание, в то время как каждому из нас доставалось за что попало и доставалось глупо, так как начальство было архиказенное. После среднего учебного заведение, где нам читали Чернышевского и где велись долгие беседы на самые невозможные темы, но все с горячей и искренней сердечностью и теплым к нам вниманием, мы вдруг попали точно в казарму: исполняйте пунктуально внешние требования регламента, а там хоть трава не расти. Ветхозаветное начальство, поклонявшееся только 20-му числу, не воздействовало решительно ни с какой стороны и ограничивалось арестом запрещенных книг, если таковые держались уже чересчур открыто.
Немцы были исключительно карьеристами, кроме, конечно, коренных русских с немецкими фамилиями, армяне и татары шли беспрекословно за нами в хвосте, не внося ничего своего, кроме некоторой тупости мысли. Да куда же им было угнаться за нами? Но они все-таки усваивали наше направление, некоторые даже добросовестно потели над Марксом; впрочем, из этого ничего не выходило, ровно ничего…
Вот, в общих чертах наша духовная физиономия. Вышло наше поколение в жизнь в хорошем сравнительно составе и работает добросовестно. Большинство и сейчас остались идеалистами, не так как два-три поколения предыдущих. Те слишком охмелели от резкого воздуха 60-х годов и быстрее вытрезвились. Мы хмелели меньше, но работали больше. Мы были серьезнее тех и дольше сохранили идеализм. Среди нас меньше блестящих талантов, но меньше и совсем негодных людей. Мы серее предшественников, но ровнее их по общему складу.
Теперь посмотрим современную молодежь, еще не наших детей (они сейчас еще в гимназиях), но детей поколения 60-х годов.
Между нами и нынешнею учащеюся молодежью лежат: окончание реформ Александра II. Славянское движение и война 1877–1878 гг. Сан-Стефанский и Берлинский договоры. Ряд анархических покушений с 1 марта в конце. Диктатура сердца и долгое полновластие гр. Д. А. Толстого. Ближайшим образом разделяет нас реформа классических гимназий и новый университетский устав, — реформа военных гимназий и всеобщая воинская повинность.
Это все грани исторические, могущественно отражавшиеся на умственном и нравственном строе сменявших одно другое поколений, но грани все-таки внешние. Одновременно резкая перемена последовала и в условиях бытовых. Как я сказал уже, наше поколение было сплошь дворянское. Следующее за нами было уже смешанное, и в этом лежит весь центр вопроса. Мы были еще сполна пропитаны всем старым историческим строем, мы все уроженцы крепостных помещичьих усадеб; сорока, сорокадвухлетние люди в 96 году родились в 54–56-х и, следовательно, сами лично, шести, семи и восьмилетними мальчиками слушали Манифест 19 февраля. Прибавьте, что тогда историческая почва буквально горела под ногами и шестилетний хлопец по развитию заткнул бы за пояс нынешнего десятилетка.
Разорение среднего дворянства началось не сразу; оно долго боролось и среди этой борьбы на последние выкупные воспитывало нас. Следующие поколения уже не на что было воспитывать разорившимся, но зато на смену явились к нам в школу новые элементы.
Кто они были, откуда, проследить очень трудно, но непосредственно следовавшие за нами поколения молодежи были уже наполовину лишены исторической традиции, и это било в глаза.
Почва для нашего идеализма, сплошного, однородного, кипучего, была поколеблена. Между моими младшими товарищами можно уже было заметить экземпляры, у нас совершенно невозможные. Его не втянешь никуда, не заразишь ничем. Все наши великодушные и доблестные порывы ему совершенно чужды. Сидит себе и долбит, не общаясь ни с кем, и что у него в середке — никто не разберет. Дальше их все становилось больше, а крепкий, могучий, краснощек, наш дворянский класс все хилее. Отцы из сытых дворян с басовым смехом и в хороших широчайших шубах и вязаных шарфах исчезли, появились в приемных матери-старушки, священники, опекуны нахального вида, краснокожие лавочники, бритые ветхозаветные чиновники, все перепуталось, перемешалось. Нам можно было идти дружно всей стеной, здесь начались перегородки, кружки, шепот, потому что с некоторыми юнцами стало невозможно иметь дело.