Это очень важный момент, — уничтожение цельности, перерыв традиции. Важен он потому, что школа сейчас же лишилась своего культурного значения. Молодежь перестала быть органическим целым, стала пестрой толпой. Прежний дух исчез, остались казенные программы и занятия. Какое бы там ни было воспитывающее значение школы, но оно все в этом духе. Исчез он, и воспитание кончено. Остались экзамены, дипломы и чисто внешняя дисциплина.
Целый ряд поколений так и пошел стадом, проявляя самую невозможную пестроту. Прибавьте к этому моменты чисто исторические. Сербское движение, восточная война все-таки еще кое-как подогревали даже эту разношерстную молодежь, подогревали ее в национальном смысле, чему, например, мы были совершенно в свое время чужды. Не будь Берлинского трактата, войди мы в самом деле в Константинополь, этот национальный подъем спас бы нашу молодежь и заменил бы в известной степени ту старую историческую традицию, которую она начинала терять.
Но этого не случилось. Покойный И. С. Аксаков был совершенно прав, когда называл Берлинский трактат поворотным пунктом в новейшей русской истории, откуда неудержимо пошло наше нравственное и политическое растление. Не может живой народ вынести подобного эксперимента! Нельзя видеть свою Родину оплеванною! И еще хоть бы нас побили, — нет, нас обокрали интенданты и евреи, и нас обошли дипломаты. Даже жаловаться не на кого.
Ужаснее всего это поникновение духа и разочарование отразилось на школьной молодежи. Если грубые овощи мороз «обжигает» и уродует, то рассаду губит, — это истина старая.
В молодежи неведомо откуда появилась злая струя, нам совершенно чуждая. Мы были розовые космополиты, но на Россию смотрели снисходительно; здесь вдруг появилась яркая ненависть ко всему русскому. Мы мечтали о конституции и кричали «ура» Александру II, а из этой молодежи анархисты вербовали динамитчиков, и рядом с этим много школьных юношей пошло в «священную дружину», куда, наверно, не записался бы ни один из наших.
Моя тема так бесконечно широка, что я должен сжимать, чтобы сказать хоть урывками самое главное.
Третий момент — реформа гимназий. Независимо от бытовых и исторических причин студент, прошедший старую «легкую» гимназию, и студент с «аттестатом зрелости» — просто несравнимые величины. Я уже рассказал выше, что мы делали; в средней школе читали и развивались, учась очень легко и вольготно: все равно ведь забудется и география, и история, и латынь, и алгебра с геометрией. Главное были воздух школы и книги. У нынешней средне-школьной молодежи самый мертвенный, самый беспросветный зубреж. Кто не помнит признаний В. В. Розанова, бывшего учителя, глубокого и страстного сторонника классицизма, в его прошлогодних статьях «Афоризмы и наблюдения?» Он говорит прямо, что наша классическая школа немыслима без грубейшего обмана. Если не разложить билетов, даже талантливый юноша ничего не ответит. Сил физических не хватит исполнить обязательную программу, ибо она составлена людьми, не имевшими представление о живой школе.
Это говорит сторонник классицизма. Я же добавлю, что нынешних гимназистов даже сравнивать нельзя с нашими, до чего они тупее и прямо невежественнее. Читать что-либо им безусловно некогда, развиваться невозможно, потому что уроки заливают их, как утопающих волны. Едва есть свободная минута на еду и воздух, без чего молодой организм не может же обходиться.
И вот разница: мы, вступая в высшую школу здоровыми, краснощекими и очень развитыми, с одной стороны, рвались к науке и занимались ею, с другой — пускали вовсю наш накопленный идеализм и были готовы звезды хватать, все равно какие. Нынешние воспитанники средней школы являются в высшую бледными, худосочными, измученными зубреньем, отупелыми вместо развития, лишенными всякой тени идеализма, лишенными каких бы то ни было взглядов и убеждений, словом, совсем голенькие. Мы бросались на работу, а избыток силы так и переливался через край, уходя на всякие виды творчества, хоть и вздорного, но все же творчества, они… прежде стремятся отдохнуть от пережитой каторги.