Поймите же теперь, что при этом взгляде никто так горячо не ненавидит всякую полицейскую защиту Православия, всякое насилие над совестью, как славянофилы. Чем выше и святее идеал, тем ужаснее его профанация. Церковь есть свобода. Стремление к Богу есть величайший акт человеческой свободы, величайшее ее торжество. И вдруг меня загоняют силой в Церковь, требуют свидетельства о бытии на исповеди. Кто это сделал? Кому это приходило в голову до Никона и Петра?».
О самодержавии говорил Иван Сергеевич:
«Нам, славянофилам, дорог принцип самодержавия не потому лишь, что это наш исторический русский принцип, выработанный духом русского народа так же, как английская конституция выработана британским гением. Нам дорого самодержавие потому, что, когда речь заходит о государстве, это лучшая, самая нравственная и самая свободная форма государственности. Наши так называемые либералы (говорю „так называемые“ потому, что либерализм не есть вовсе бранное слово; я бы с удовольствием сказал, что я либерал, и надеюсь, смел бы это сказать, если б самое слово не было так затаскано и загажено) даже представить себе не могут, какой азиатский деспотизм представляет любая из самых красных их республик (и чем краснее, тем деспотичнее) сравнительно с истинным самодержавием. Я не спорю, совершенства на земле нет и быть не может, но если есть идеал, то возможно и обязательно приближение к нему, конечно более или менее несовершенное. А идеал вполне ясен. Записка моего брата Константина не оставляет никаких сомнений. К сожалению, ее не хотят понять и клевещут умышленно. Поверьте мне, что нашу теорию самодержавия когда-нибудь откроют немцы, изумятся ее правде и глубине, оправдают философски и преподнесут ее нам. Тогда мы ее примем».
Я возражал, бывало:
— Идеала не видно из-за действительности. А наша действительность так неприглядна, что к ней ни у кого нет и не может быть симпатий. Очевидно, что и добираться до идеала сквозь эту действительность, которая прямо им прикрывается, нет ни у кого охоты.
«Это верно для толпы, — отвечал Иван Сергеевич, — но не для людей науки. Для тех это стыд и срам, если они не могут понять или умышленно искажают; здесь опять действует тот же закон: чем выше идеал, тем отвратительнее его профанация. Самодержавие само по себе как условие sine qua non предполагает такую жизненность и простоту государственной организации, при которой самодержец действительно по своему разуму и совести принимает свободное решение. Государь по самому своему положению не может не желать и не искать правды, не может не искать и не приближать к себе лучших людей Земли. Отыскать и определить истинные основания самодержавия совсем нетрудно. Их выразил мой брат в формуле: „Государю — свобода действия, Земле — свобода мнения“. Другими словами, наш идеал: могущественная и свободная самодержавная власть, опирающаяся на широкое местное самоуправление и имеющая своими главными орудиями свободное слово и свободную совесть свободного народа. Следовательно, самодержавие немыслимо без свободы мнения и слова, что теперь значит свобода печати. Самодержавие немыслимо при бюрократическом строе, ибо оно недробимо и неделимо, самодержавие немыслимо без широкого самоуправления Земли, ибо, если плохо построенный мост прикрывается Высочайшим повелением — самодержавия нет, а есть десять тысяч самодержавий, похитивших и разделивших между собою самодержавие царское. Неужели же мысль славянофилов неясна? Государь — человек. Мы не имеем права требовать от него непосильной для человека работы и, следовательно, можем рассчитывать только на среднюю силу. Попробуйте определить число рабочих его часов. Исключите известное время на болезнь, на путешествия — и вы увидите, какое ограниченное число часов в году может Государь без вреда для своего организма и без переутомления посвящать делам. И вот эти-то часы должны определять то количество дел, которое может самодержавно решить Государь. Если этих дел будет больше, во всем их излишке самодержавие будет отсутствовать; оно будет передано докладывающему министру, ибо в этих делах решение свободным быть не может. Но этот излишек вредит и тем делам, которые будет решать Государь нормально. Теперь, надеюсь, вам все ясно. Бюрократия есть первый и самый злейший враг настоящего, идеального самодержавия. Ее задача — гнуть и ломать все по-своему, каждый шаг прикрывая именем Царя и уходя от всякой ответственности. Государю необходима полная правда, а следовательно, настоящее, свободное мнение страны; для бюрократа и эта правда, и это мнение — яд. Министр, директор департамента, столоначальник имеют свои идеи, свои планы. По нисходящей лестнице они заручились доверием, прикрылись именем Государя, и всякое им противоречие, всякая критика, а тем более обличение приравниваются к посягательству на самодержавие, характеризуются „вредным направлением“. Отсюда ложь и обман, насквозь нас проевшие. Если правда случайно, контрабандою дойдет до Государя и он разгневается на министра, тот в ту же минуту спрячется за десятки Высочайших повелений и резолюций, объяснит, что во всем свято исполнялась только воля Государя и его „предначертания“, и ответственным за зло окажется только Государь».