Зодчий обладает великим, почти всеобъемлющим умом. Он подходит туда, где делают кирпич, и дает самые точные, строго технические указания, которым удивляются мастера. Он идет к плотникам и столярам, высказывая свои мысли и здесь. Наконец, он уже заранее выбирает мебель, ковры, материи, топливо, он уже заботится о самых отдаленных потребностях будущих обитателей здания и везде блещет своим умом, своими огромными познаниями, своей сметкой, своим быстрым разумением и усвоением всего, что ему встречается на пути.
Но здания нет, и когда оно выстроится, Бог весть. Окружающие зодчего, не посвященные в его план, могут оценивать, каждый по-своему, только те отрывки, те частные мысли, которые зодчий бросает на ходу. Плотники ценят его огромные познания по деревянным работам, каменщики — по каменным и т. д. Но разве это дает понятие, хотя бы и отдаленное, о всей личности, о всем таланте и уме зодчего?
Мы выбрали пример, хотя и не совсем удачный, но могущий уяснить нашу мысль. Пусть же читатель представит себе, что здание, о котором идет речь, есть русская жизнь, общественная и государственная, во всей неизмеримости ее отраслей и проявлений.
Представьте себе, каков должен быть ум, который мог охватывать эту жизнь всю и везде, в каждом вопросе давать не одно лишь частное, хотя бы и очень остроумное мнение, а частицу своего великого плана, который носил он в душе и откуда отрывались и сверкали яркими искрами его мысли?
Что общего мог бы увидеть посторонний зритель между дельным указанием плотникам насчет зарубки какого-нибудь бруса и разъяснением садовнику касательно посадки цветов? Что общего видел читатель между статьей Н. П-ч по поводу приезда в Россию персидского шаха и другой статьей, например, о думском водопроводе? Ничего, кроме того, что автор обеих статей — остроумный и талантливый журналист, трактующий по обязанности о разных текущих вопросах. И та и другая статья одинаково хороши и поучительны.
Н. П-ч не мог дать понять своему обыкновенному читателю всей необъятной ширины своего миросозерцания, не мог разъяснить ему, что в этом миросозерцании сочетались в гармонически стройную систему и персидский шах, и думский водопровод, и Гегелева философия, и французская республика, и богословие, и политическая экономия, и эстетика, и филология. Что несколько непонятное, почти парадоксальное место в статье о персидском шахе толкуется целой статьей, посвященной какой-нибудь Испании и напечатанной, может быть, десять лет назад. Прочтите эти две статьи рядом, ваш горизонт значительно раздвинется, вы увидите, что нужно прочесть еще статью о сартах Средней Азии, ибо основная мысль во всех статьях находится не в них самих, а где-то вне. И чем больше вы сводите рядом мысли Н. П., высказанные случайно по тому или другому поводу, тем резче выступает его главная мысль, венчающая известный отдел. Вы схватываетесь за нее, но горизонты расширяются дальше и дальше. Оказывается живая органическая связь между, например, христианской нравственностью и политической экономией с одной стороны и филологией — с другой. Вы этой связи и не подозревали, а Гиляров-Платонов уже ее нашел, вполне уяснил себе и уже говорил на основании выводов из этой связи.
Трагическая, поистине, была судьба этого человека! Говорить о частностях перед публикой, для которой необходимо, по его собственному признанию, известное количество пошлости, говорить обо всем, всегда не договаривая, работать до изнеможения над самой неблагодарной из работ — газетной, работать, кроме того, в каждую свободную минуту, стараясь уложить на бумагу те великие и серьезные мысли, которые грешно печатать в газете; носить в себе целое море, целый океан творческих идей и умереть, оставя грядущему лишь крохотную часть своего неизмеримого богатства в виде посмертных трудов по филологии и политической экономии и обширной частной переписки, из намеков, разбросанных по которой, можно с величайшим, разве, трудом воссоздать план чудного здания, унесенный почившим с собой в могилу.
Но зачем же продолжал Н. П. Гиляров-Платонов издавать свои «Современные известия»? — спросят иные. Зачем не бросил он их ни в успешные годы, ни в последние неуспешные, когда газета едва-едва могла существовать? Увы, и здесь лежит трагедия. Н. П-ч отчасти не мог развязаться с газетой, отчасти видел в ней сознательный подвиг. Вот выдержки из частной переписки покойного, достаточно уясняющие эту грустную историю: