Понятно, что такие масштабы социальной помощи требуют и высоких налогов, и, что представляется исключительно важным, высокого уровня огосударствления экономической и в целом общественной жизни. При и без того высокой склонности французского общества и государства к бюрократизации это создает его развитию дополнительные проблемы, сковывает, а то и прямо подавляет инициативу, затрудняет создание новых рабочих мест и, соответственно, их поиск тем, кто действительно хочет работать.
А тем временем пенсионная система и система социальной защиты разваливаются под собственной тяжестью.
Чтобы понять причину поражения Сеголен Руаяль, достаточно рассмотреть, что она предложила для решения этих проблем, ощущаемых большинством французов.
Ответ ужасающий: ничего.
Она лросто закрыла глаза на эти проблемы, сделала вид, что их нет, и продолжила раздачу обещаний и наращивание обязательств государства — ту самую политику, кризис которой если не сознает, то болезненно ощущает все французское общество.
При этом ее ключевые обещания были откровенно нереальны: доведение пособия по безработице в первый год после увольнения до 90 % прежнего заработками зачем тогда вообще искать работу?) и повышение минимальной зарплаты еще на 20 %.
Французы искали выход из кризиса, а Руаяль предложила им его усугубить.
Ответ Саркози крайне неприятен для французского общества. Он стандартен и не оригинален: «посчитали — прослезились», теперь будем снижать государственные расходы (а значит, и налоги, — но это приветствует только бизнес) и сокращать социальную помощь — резать «священную корову» «общества всеобщего иждивенчества».
Но французское общество, сознавая свои проблемы, не видит другого выхода, — и воспринимает указание на него как неприятную, но честность.
Популярность Саркози создало подавление массовых беспорядков в арабских пригородах. Как министр внутренних дел, он был заклеймен левыми интеллектуальными вырожденцами Европы за «жестокость». Из России, где ОМОН регулярно и с наслаждением устраивает подлинное сафари на людей в центрах крупнейших городов, эта «жестокость» смотрится особенно пикантно.
Однако если мы не будем поддаваться досужим рассуждениям «о бедных арабских мальчиках», которых «заела среда» и которые начали поэтому устраивать погромы, крушить магазины и жечь автомобили, а посмотрим на ситуацию глазами француза, — картина станет вполне внятной.
В силу ошибок прошлого Франция посадила себе на шею огромное количество иждивенцев, которые не хотят быть французами по культуре, не могут, а часто и не хотят работать, но хотят, чтобы французы их кормили. При этом они требуют все большего и устраивают беспорядки.
Саркози первым в политкорректном западном мире посмел осудить их с морально-этической точки зрения. Пресечение же беспорядков было не только мягким, но и исключительно умелым — в охваченных ими кварталах просто закрывали школы, органы социальной поддержки и прочие блага цивилизации вплоть до банкоматов. «Хотите быть дикарями — живите как дикари». И арабские родители понимали, что их дети вырастут недоучками, лишенными даже ограниченных возможностей, а чтобы снять в банкомате наличные, они должны были идти на соседнюю улицу, что им, разбалованным цивилизацией, было непривычно и обременительно. И беспорядки угасли, как пламя, лишенное кислорода.
Наши ракетно-квасные патриоты пеняют Саркози на жесткий атлантизм, на союз с США. Да, это отказ от идеалов де Голля, — но четкое следование потребностям момента. При всех своих недостатках, США сегодня — это символ государства эффективности в противовес государству иждивенчества, которое должен демонтировать Саркози. С другой стороны, США— противник глобального ислама, пусть подлый и недобросовестный, но враг той самой иждивенческой арабской улицы, которую вынужден усмирять Саркози.
Поэтому США — объективный союзник Саркози во внутренней политике. А во внешней он уже умудрился не раз показать им, что намерен реализовывать интересы Франции, а не США.