Отложив всё в сторону, а пленника лицом прямо в землю, Никита помог с обыском убитых бандитов. Там, как раз, всё было в порядке. Револьверы вполне мужского калибра, засапожные ножи у каждого, два кистеня у всадников и набор метательных ножей у покойного кучера на поясе в специальных кармашках. Кошельки, конечно, тоже у всех в наличии. Всю добычу оперативник сложил в трофейный саквояж, стоявший в коляске возле ног управляющего. Затем усадил пленника на утоптанную землю двора и занялся допросами. Изначально шли классические вопросы: кто, время и место рождения, род занятий, адрес проживания и тому подобное.
Учитывая, что время на ведение протокола не тратилось, допрос шёл веселее, чем обычно. Маккей оказался слаб духом, выкладывал всё, что требовалось со скоростью пулемёта. Юра за это время сходил умыться и остался в доме изучать трофеи, как планировали заранее. Ермолай грузил трупы на многострадальную телегу, поглядывая хозяйским глазом на добротную одежду покойных. Сыщик разрешил забрать её, после чего кучер неторопливо, стараясь не порвать, принялся раздевать покойников до исподнего. Все был заняты своими делами, однако. Затягивать посиделки оперативник опасался. Не зря говорил кто-то из классиков — главное, вовремя смыться. Поэтому, утолив первое любопытство и окончательно удостоверившись, что оказался в девятнадцатом всё-таки веке, капитан занялся работой по плану.
— Маккей, вот тебе перо и бумага, пиши дарственную на эту заимку Ермолаю. — Оперативник махнул рукой выгодоприобретателю, чтобы тот подошёл ближе. — Как твоя фамилия, Ермолай?
— Кочневы мы, — поклонился мужчина, снимая шапку.
— Давай, начинай, — руки пленнику сыщик освободил ещё в начале допроса. Не привык оперативник допрашивать связанных людей и всегда с ухмылкой относился к фильмам, где сплошь и рядом допрашивают людей в наручниках. Ни сценаристы, ни режиссёры не понимают, что сам факт наручников придаёт силу бандитам. Эти браслеты на запястьях чётко показывают, что полиция или какие-то там якобы спецслужбы сами боятся даже задержанных бандитов. То есть правоохранительные органы, допрашивая преступников в наручниках, сами себя дискредитируют, в первую очередь, в глазах задержанных.
Даже не будучи дипломированным психологом, любой нормальный человек поймёт, что преступники никогда не дадут правдивые показания тем, кто их боится, а следовательно, слабее. Кто из вас, читателей, выложил бы всю правду о своей личной жизни банде первоклассников, случайно связавших вам руки? Тут аналогично — скованный браслетами преступник расскажет всё, что хотят у него узнать. Как говорится, любой каприз за ваши деньги. Возможно, в его показаниях даже будет частица правды, но не самая основная. Ничего стО́ящего в таких условиях узнать невозможно, да и преступник при первой возможности попытается убежать, поскольку эти якобы спецслужбы сами демонстрируют свою слабость. Допрашивая человека в наручниках люди однозначно показывают свою трусость и глупость. За почти десять лет работы в уголовном розыске Никита ни разу не видел, чтобы оперативники до такого опускались.
Дарственную Маккей изобразил вполне натуральную, со всеми ятями и ерами, пусть несколько криво, но вполне читабельно. Что вполне понятно, с учётом его волнения. Однако сыщик чувствовал явную хитрость в действиях задержанного управляющего. Чего-то не хватало в документе, и это что-то скорее всего печать. Даже наверняка печать должна быть, или отпечаток перстня, как в книжках. Никаких перстней на пальцах Маккея не было, значит — печать. И лежит она, скорее всего, в саквояже, за которым пришлось сходить в дом. Собственно, при виде унылой физиономии пленника, когда сыщик вернулся с саквояжем, вопросов уже не возникло.
Маккей безропотно послюнявил печать и приложил к дарственной, которую капитан сразу передал конюху. Ермолай принял документ с поклоном, но без особой раболепности. Тут же хозяйственно свернул лист в рулон и запрятал в своём кафтане (или как там называется верхняя одежда конюхов — зипун?). Оперативник лишь хмыкнул, глядя на самодостаточного возчика, вмиг разбогатевшего до неприличия, но не подающего вида. В принципе, так и есть, народ на Урале в основном приписной, рабства не знали, шапку перед барами не ломали. Со времён Ивана Грозного на Урал, как и на Дон бежали смелые и сильные мужики. Даже Строгановы и Демидовы за пару веков не смогли выбить дух свободы из уральцев.
Но не воины и разбойники, как на Дону, а мастера своего дела, умные, смелые и знающие себе цену. Не случайно в годы пугачёвского восстания на Урале били заводчиков и управляющих, но заводы не жгли. Понимали мастеровые главную ценность многовековой кузницы России. Не самоцветы и малахитовые шкатулки, а именно железо и сталь с Урала, ружья и пушки с демидовских и прочих заводов — вот главная ценность уральских гор. И так было веками, с петровских времён до Великой отечественной, да что там греха таить, и нынешних ракетно-танковых времён. Глядя на приосанившегося свежеиспечённого домовладельца, оперативник решил проверить бывшего уже конюха на «вшивость». Насколько изменилась психология нищего возчика, покорно выполнявшего команды разбойников.
— Ну что, Ермолай, я своё обещание выполнил? — негромко обратился офицер к мужику, хозяйским взглядом осматривавшему своё имущество.
— Да, барин, — степенно кивнул бывший конюх.
— Тогда приберись у себя в доме. В подклети разбойник сидит раненый, прикончи его и вези закапывать вместе с этими гостями. — Никита мотнул головой в направлении уложенных на телегу убитых телохранителей Маккея и, не давая возчику времени на раздумья, строго переспросил: — Или ты хочешь разбойника живым оставить? Чтобы он тебя дарованного имущества лишил?
Определяющее слово «имущество» сыграло свою роль. Без тени сомнений мужчина юркнул в подклеть, откуда через пару минут выволок убитого и раздетого бывшего главаря разбойников. Совершенно равнодушно дотащил труп до телеги, уложил к другим пятерым убитым и спросил оперативника:
— Можно ехать, этого не ждать? — кивком головы указывая на замершего от ужаса управляющего.
— Езжай, не жди, — ухмыльнулся сыщик.
Ермолай ему здорово подыграл и, наверняка, умышленно. Управляющий едва не обгадился, узнав в убитом бывшего атамана своей банды. Видимо, Маккей на этих бандитов и рассчитывал, мол, вернутся из леса и освободят своего благодетеля. Потому и дарственную писал почти спокойно, уверенный в своей неприкосновенности. Только при виде убитого атамана до управляющего дошло, что помощи не будет. На полсотни вёрст вокруг, а то и всю сотню, никто не придёт ему на помощь. Нет, крестьяне в деревнях есть, но против двух господ, да ещё вооружённых, они не поднимутся, тем более на защиту Маккея, годами издевавшегося над крепостными.
В мозгу демидовского прохиндея начали прокручиваться возможные варианты спасения. Перспектива оказаться одному в этой глухомани, при условии случайного освобождения, управляющего совсем не прельщала. До города ему добираться даже на коляске не меньше четырёх-пяти дней, а где брать еду и ночевать? Заезжать одному в деревни, где половина мужиков пороты по его приказам, а многие женщины изнасилованы им лично и его покойными ныне подручными? Проще сразу на осине повеситься. Нескольких секунд хватило опытному жулику, чтобы понять, что спасти его могут только те самые грабители, которые с лёгкостью расправились с его охраной. И Маккей с ловкостью опытного лизоблюда принял решение.
— Господа, что вы собираетесь со мной делать? — припустил в голос дрожи управляющий, не хуже иного артиста. Понимание смертельной опасности у многих способствует раскрытию талантов.
— В принципе, ты нам не нужен, — включился в игру сыщик. Он отлично умел находить общий язык с преступниками в одиночку, без классической связки «злой и добрый полицейский», всегда старался разговаривать с любым собеседником преимущественно правдиво. С годами Никита прямо физически чувствовал, когда ему лгут, и догадывался, что другие так же могут так чувствовать обман. Поэтому никогда внаглую не обманывал преступников и свидетелей при разговоре. Сыщик просто умел великолепно недоговаривать, играть словами, меняя смысл разговора, и переводил «стрелки» лучше любого уголовника. Поэтому сейчас разговаривал с пленным управляющим практически откровенно, что тот наверняка почувствовал, вставая на тонкий лёд сотрудничества.