— Господин полковник, эти беловодцы творят на захваченных землях немыслимое, — делились впечатлениями вернувшиеся с «той стороны» офицеры. — Они отпустили всех крепостных на волю, а поместья воевавших против России шляхтичей пожгли, перед этим разграбив. Все города и вёски переименовали на русский лад, разговаривать на польском и германском языках запретили повсеместно. Нарушителей для начала порют, затем выселяют в свои колонии, всем семейством! Даже дворян порют, а обнаживших оружие против чиновников РДК вешают сразу, если не успели пристрелить. Их семейства тоже выселяют в свои владения, целые караваны саней движутся к побережью Балтики.
— Ничего не вижу странного, господа офицеры, — невозмутимо пожимал плечами ветеран, прошедший с русской армией ещё швейцарские горы и отлично видевший отношение европейцев к малочисленным народам. Более того, он прослужил два года в оккупационных войсках в Лондоне, где успел вдоволь пообщаться с безопасниками Якова Бежецкого, усиленно разваливавшими остатки Британской империи. — Во-первых, в Беловодье и землях РДК нет крепостного права и все рабы получают свободу, даже если просто приехали на время. Во-вторых, вы не бывали в германских королевствах? Бывали и не заметили, что все славянские названия они переделали в немецкие? Та же река Эльба ещё при Ярославе Мудром называлась Лабой, Одер назывался Одрой, Бранденбург был Бранибором и так далее. Историю России и Европы, господа, надо учить по русским учебникам и знать её. Неужели вы не знали, что в той же Пруссии запрещено полякам и литвинам разговаривать на своих языках? А псы-рыцари во времена Александра Невского православных священников за молитвы на церковнославянском языке на костёр отправляли?
— Но отношение к дворянам! Это унижение дворянской чести! — не сразу осмыслили слова полковника возбуждённые офицеры. — Разве можно применять к дворянам телесные наказания? Почему жгут поместья уважаемых шляхтичей и грабят их?
— Господа, вы словно первый день живёте на свете. Четыре месяца мы стоим в Ковно и округе, и никто из вас не знает, сколько дворянок изнасиловали французы в городе и окрестных поместьях, даже не считая простолюдинок? Сколько убили дворян и сколько деревень сожгли поляки, вместе с жителями, детьми и женщинами? Причём убитые селяне не обнажали оружие против поляков, их всех убили просто так, потому что они литвины и русские, подданные русского царя. Считаете такое поведение благородным? Как писано в Ветхом завете — «око за око, зуб за зуб»? Или вы предпочитаете подставить свою левую щёку под удар? Чего же тогда вы все, господа, служите в армии, а не молитесь в монастыре?
— Поэтому всё правильно делают беловодцы, нельзя шляхтичей считать дворянами и просто людьми. Они нелюди, палачи, к которым надо относиться как к диким хищникам: травить везде, вырезать логово зверей вместе с их щенками. Почему никто из вас не жалеет волков, поступая подобным образом? А шляхтичей-насильников, сжигавших детей и женщин заживо, вдруг пожалели? Не подумали, кого такие нелюди воспитают из своих сыновей? Или среди вас тоже появились Чарторыйские и Кочубеи, для которых убийцы шляхтичи роднее русских людей? — полковник не на шутку разошёлся в своих откровениях и быстрым шагом покинул офицерское собрание, с окончательно испорченным настроением.
— Да, господа, ведь полковник прав, а мы чуть не свернули на кривую дорожку предательства, — первым прервал затянувшееся молчание поручик Вяземский. — Чарторыйский считал польское дворянское сословие ближе и роднее нас, хотя мы тоже дворяне. Только мы воюем с врагами за свою родину, а Кочубей вступил с врагами в сговор против своей родины. И мы туда же, вздумали защищать врагов, которые русских за людей не считают. Вы же читали письма Чарторыйского, он прямо говорит о русском быдле.
— Нет, поручик, в русских газетах этого не было. Где такое печатали? — спросили сразу несколько удивлённых голосов.
— В старой парижской газете, здесь в Ковно купил по случаю. Господа, кто читает по-французски, могу дать прочесть. — Поднялся с места Вяземский, к которому поспешили присоединиться четыре самых любопытных офицера. Все вышли из залы, направляясь в комнату поручика. Оставшиеся офицеры молча курили, пытаясь осмыслить тот взрыв мозга, что преподнёс им полковник своим выступлением.
— Господа, всех собирает фельдмаршал, пришёл приказ на выступление во Францию. Через час на плацу объявлено построение для офицерского состава. — Адъютант командующего, прервавший общее молчание в офицерском собрании, поспешил удалиться, пока не задержали вопросами.
Кутузов не знал, радоваться внезапной решимости Александра, наконец собравшегося выехать в Ковно, или огорчаться появлению в войсках придворных лизоблюдов. В принципе, фельдмаршала устраивала зимняя кампания в Европе. С учётом почти полного обмундирования солдат и офицеров тёплой одеждой и обувью, небоевые потери обещали быть меньшими, чем в летнее время. Не будет повальной дизентерии, простуд из-за промоченных ног, кровавых мозолей от плохой обуви, эти болезни летом особенно опасны. Зимой русские люди привыкли греться и следить за своей обувью с бОльшим вниманием, нежели в тёплое время года. Опять же ледостав на реках избавлял от проблем переправ многочисленных отрядов. Да и скорость движения санных поездов выше, на санях оси и колёса не ломаются никогда. Нет мух с комарами, не зря русские всегда путешествовали зимой.
Тут ещё можно вспомнить европейские армии, практически не имевшие зимней одежды и навыков боевых действий в холодное время года. С учётом развитых линий чугунки и малочисленности гарнизонов, обескровленных последним наполеоновским набором, русская армия имела все возможности двигаться во Францию небывалыми скоростями. До двухсот-трёхсот вёрст в день преодолеют передовые отряды на поездах, куда обязательно поместится и весь обоз. Впридачу беловодцы приготовили магазины на станциях чугунки и на проезжих трактах на добрых семистах вёрстах пути на запад. Магазины, пусть и наспех собранные, здорово выручают передовые отряды, эти премудрости войны фельдмаршал понял ещё будучи капитаном.
Михаил Илларионович прошёлся по комнате, радуясь своим ощущениям. Нигде ничего не болело, не кололо в спину сердце, не ныла печень, не схватывали спазмы боли позвоночник. Мужчина низко наклонился, затем присел и выпрямился, колени не тянула боль, как раньше. «Молодец, барон Василий, что прислал мне своих лекарей. Меньше года они меня пользуют, а кабы не лечение, не бывать мне в Париже. К Рождеству бы упокоился, а теперь смогу войну закончить живым. Бог даст, в Россию вернусь и дома поживу перед смертью». Сам того не зная, фельдмаршал предчувствовал свою судьбу и смерть, что настигла его в другой России после Бородинского сражения. Здесь, благодаря всё тем же беловодцам, вернее, отцам-основателям, великий полководец и дипломат не надорвался у Полоцка, как случилось в Бородино. А лекарь и массажист смогли избавить не такого и старого по меркам даже девятнадцатого века, фельдмаршала, от многих заболеваний и недугов.
— Ваша светлость, австрийский посланник прибыл, просит принять. — Денщик замер у дверей в ожидании ответа Кутузова.
— Зови, — фельдмаршал не сомневался в причине визита и решил немного развлечься. Всё равно планы на выдвижение армии в Европу давно разработаны. Ничего добавлять не нужно, пусть штабные подсуетятся. «Завтра с утра проверю, да начну к прибытию его величества готовиться. Ну, кто к нам пожаловал?»
— Добрый день, Ваша светлость, — по-немецки поприветствовал Кутузова вошедший посетитель, худощавый австрийский генерал с лицом типичного Габсбурга. Толстая нижняя губа, горбатый нос и вытянутое лицо не оставляли сомнения в происхождении визитёра. Тот поклонился и представился: — Я посланник императора Австрийской империи Франца Второго, генерал-адъютант Отто Вильгельм Эммануил Габсбург.
— Присаживайтесь, генерал, — после ответного приветствия пригласил гостя к столу опытный дипломат-полководец. Сам уселся напротив, велев денщику принести чаю для себя, а гостю — вино и закуску. После формального разговора ни о чём, совмещённого с лёгким завтраком, генерал Отто решился перейти к теме визита. Видимо, разочарованный равнодушным спокойствием Кутузова, австрияк попытался напомнить о многих годах союзничества двух империй.