Сейчас же, помогая бойцам эвакуироваться, сыщик с одобрением профессионала носил раненых на настоящих носилках, пусть и не таких удобных, как в больницах с их широкими коридорами. Зато с ремнями для пристёгивания раненых, как к самим носилкам, так и носилок к держателям в транспорте. Затем заносил крупнокалиберные пулемёты, вернее, закатывал их на палубу пароходов. Поскольку у каждого пулемёта оказался приданный станок с колёсами. Хотя и до самой засады пулемёты везли в паровиках и стреляли с трёхногого станка, в пароходах оказались нужные перевозные приспособления. Не сломанные, не утерянные, не пропитые, а целые, смазанные и готовые к применению.
Поэтому амбаркация, как говорят моряки, прошла в считанные минуты. Удалось даже погрузить два из трёх паровиков. Третий рискнули спрятать под берегом, не сомневаясь, что через день-два придётся продолжить движение к Парижу и переправляться на западный берег Рейна в составе оккупационных сил. Хотя именно в этом моменте у командира пулемётной группы и сыщика были обоснованные сомнения. Зная тщательность засекречивания своей военной техники, особенно новейшей, оба бойца предполагали, что их подразделение не придадут русской армии. Ни для кого из офицеров не было тайной отсутствие нужных уставов, обещанных генералами почти полгода назад самому императору.
Но, как это обычно происходит среди потерявших берега крупных (да и мелких) руководителей, на все свои обещания они, мягко говоря, плюют. По-русски выражаясь, забивают болт. Хотя большинство придворных и генералитета, вроде всяких Нессельроде, Багратионов и Милорадовичей, имели косвенное отношение к русскому происхождению, болт они забивали получше иного крестьянина, чьи предки веками не выезжали из родной деревеньки Гадюкино. Чёрт бы с этими уставами, если не два важных момента.
Во-первых, при отсутствии уставов не будет руководства, не будет штатного расписания и, следовательно, не будет зарплаты и довольствия в виде боеприпасов, фуража и прочей амуниции. Во-вторых, вся пока секретная беловодская техника будет в прямом смысле украдена врагами-союзниками: всякими австрийцами, баварцами, саксонцами и прочими пруссаками, вплоть до тех же французов и турок. Чёрт бы с ними, пусть воюют на передовой технике, может, надорвутся при изготовлении массы патронов для пулемётов. Так при этом будут гибнуть русские солдаты и те же бойцы Беловодья. А приближать свою гибель дураков не было.
Глава 16
Петербург. Начало марта1812 г
— Ну как они получают все новости так быстро? Не может такого быть, даже самолёт не успел бы долететь! — Отбросил газету в сердцах министр внутренних дел Российской империи, назначенный недавно после отставки Кочубея. Ещё не вполне усевшийся в кресло самого, пожалуй, всемогущего министерства служака пытался работать изо всех сил. Во-первых, чтобы удержаться на важной должности, а не вылететь с позором, что практически гарантировало конец любой карьеры, кроме заштатного губернатора. Во-вторых, новый министр, славившийся дотошностью и въедливостью, действительно пытался разобраться в работе своего ведомства. Ему просто было интересно всё, начиная от поддержания порядка в стране, заканчивая пресечением эпидемий и развитием инфраструктуры крупных городов, вплоть до самоуправления уездов.
Находясь уже в приличном возрасте, граф Аракчеев не перестал удивляться странностям жизни и пытался доподлинно разобраться — как всё происходит на самом деле? Не обманывают ли его самого, а он эту ложь докладывает государю? Вот и сейчас его удивила статья в Петербургских ведомостях о крупном поражении французской армии под Страсбургом. Казалось бы, ожидаемое несколько месяцев сражение произошло, Кутузов победил, чего ещё надо? Тем более доклада император не ждёт, поскольку сам находится в ставке русской армии. Но поразила дата сражения, которое, по словам автора газетной статьи, произошло всего лишь вчера, причём сама битва описана до самого вечера, вплоть до взятия в плен солдат и офицеров наполеоновской армии.
— Как они сообщили в газету о столь важном событии, если даже самолёт не успел бы долететь до Петербурга? Пусть даже летел он всю ночь, но утреннюю газету набирают ещё ночью, не позднее трёх часов, чтобы доставить её читателям к восьми утра, в крайнем случае, не позже девяти, когда открывается большинство присутственных мест?
Министр знал, о чём говорит, ему приходилось пару раз утихомиривать борзописцев, ливших напраслину на правительство. И всю процедуру написания статьи, её набора и печатанья он, тогда ещё скромный чиновник, прошёл буквально шаг за шагом, вплоть до замены вредоносного писания на стадии набора его в типографии, где тоже всё делается не так быстро. Пары-тройки часов наборщику может и не хватить. Если посчитать, самые последние новости вчерашнего дня надо набирать не позже девяти вечера. Тогда самолёт должен прилететь в Петербург за пару часов, что при учёте разницы времени в три часа со Страсбургом положительно невозможно.
— Надо усилить работу с газетчиками, узнать доподлинно, кто их информирует и каким образом. Иначе так же быстро наши враги получат любые сведения о России, да и самому нужно разобраться в таких казусах. — Граф сделал отметку в своём ежедневнике, наслаждаясь возможностью использовать вечное перо, с трудом входившее в обиход русских канцеляристов. Сказывалась дороговизна таких ручек-самописок и беловодское производство. Ну, что было дорого для чиновников с четырнадцатого по двенадцатый класс, не имеет значения для практически первого министра Его Императорского Величества Правительства.
— Слушаю, — неторопливо взял трубку красного телефона мужчина, выслушав две заливистые трели звонка. Телефонов на столе было три — белый для связи с императором (прямо в трёх залах Зимнего дворца установили, паршивцы, да в опочивальне государя, хорошо, что император в Европах). Красного цвета — для внутренних звонков, начиная от секретаря и заканчивая комендантом Петропавловской крепости, которого, прости господи, и отругать пока боязно, не ровён час попадёшь сам в казематы. Будучи русским по воспитанию и происхождению, министр не забывал народной мудрости «От сумы и от тюрьмы…». Ну и третий телефон, чёрный — для связи с городскими владельцами телефонов и несколькими казёнными предприятиями и присутственными местами: вроде почты, телефонной станции, военных заводов и вездесущих Голицыных, Строгановых, Кожевниковых, включая надоевших Демидовых.
Жалобы на последних, распавшихся на пять семейств, поступали министру каждую неделю. Ладно бы от чиновников, соседей или купцов-промышленников. Так эта расплодившаяся семейка постоянно враждовала между собой, плодя бесчисленные доносы. «Нет бы, как Строгановы или Голицыны, жить дружно, выручая родную кровь?» — машинально вспомнил министр давний разговор с бароном Беловодья. — «Так всё норовят утопить и ограбить друг друга. Одно слово — кузнецы самозваные, поднялись в графы, а мозгов не нажили, как и светлейший князь Меншиков».
— Слушаю, — повторил в телефонную трубку мужчина, догадавшись, что секретарь просто не услышал его. Эта замедленная реакция телефонов немного раздражала. Впрочем, барон Быстров монтирует вторую телефонную станцию в столице, тысячи номеров уже не хватает. Говорит, что в этой станции даже телефонисток не будет, всё будет переключаться автоматически, никто не сможет подслушать разговор. «Не знаешь, что лучше, перевести внутреннюю телефонную линию на такую же станцию, или оставить прослушку опытными девицами? Вроде, информация нужна, а ну как начнут сливать переговоры врагам?» — вспомнил не к месту министр, не любивший принимать решения с налёта.
— Ваше сиятельство, я подготовил выборку жалоб по последнему закону Думы и Его Императорского Величества о конфискации у должников поместий. Разрешите доложить? Со мной будет государственный казначей. — Голос в трубке был вполне спокойным, не предвещал неприятностей, чем и нравился секретарь — находчивый, способный передать нужные сведения одними интонациями.
— Заходите оба, жду. — Министр положил трубку телефона и откинулся на спинку полукресла. Тоже, кстати, выдумка беловодская, не сравнить с прежними стульями. Те, даже с мягкими сиденьями и спинками, обшитыми бархатом, требовали выпрямленной спины, отчего та начинала болеть ещё в молодом возрасте, если приходилось сидеть весь день, например, при аудиенциях или на совещаниях. Эти же полукресла давали возможность отдохнуть старому чиновнику, ещё заставшему времена, когда канцеляристы весь день проводили на ногах у конторки. Считали простые жёсткие стулья роскошью, как до сих пор считают ручку-самописку или вечное перо.