Каждый школьник знает, чем кончилось для наполеоновской Франции катастрофическое падение со сверхдержавного Олимпа — страна пережила неслыханное национальное унижение, была оккупирована чужестранцами и в довершение всего к власти в ней вернулись ненавистные Бурбоны, свергнутые четверть века назад революцией. И все-таки не пошел ей на пользу страшный урок. Жажда реванша оказалась сильнее. Не прошло и двух поколений, как Париж опять отдался Наполеону. Конечно, другому на этот раз, «маленькому», как назвал его Виктор Гюго, Наполеону III, но все-та- ки Наполеону. В надежде, что сорок лет спустя магия имени каким- то образом вернет стране утраченное сверхдержавное величие.
В Германии эта демонстрация мощи фантомного наполеоновского комплекса заняла намного меньше времени. Здесь жажда реванша оказалась еще острее, и уже 15 лет спустя после падения
в революционном Берлине Вильгельма II сменил его Гитлер. В России, однако, дело затянулось. Четыре поколения прошло прежде, чем Сталин заменил Николая I. Но затянулось это в России лишь потому, что ни один из самодержцев, следовавших за Николаем Романовым, не оказался способен сыграть роль Наполеона III. Понадобилась тотальная смена элиты, свежая кровь, проснувшееся «мужицкое царство», чтобы нашелся такой претендент. Но вовсе это не значит, что русская публика не маялась в тоске по реваншу между 1855-м и 1945 годами совершенно так же, как маялась в свои «фантомные» времена публика французская или немецкая.
Разве не обещал русскому народу А.С. Хомяков, что «Станешь в славе ты чудесной/ превыше всех земных сынов»?25 Разве не был уверен Ф.М. Достоевский, что обновление человечества совершится «одною только русской мыслью [и] русским Богом»?26 И не о том же ли тосковали в эмиграции даже осколки рухнувшей империи Романовых? Тосковали сменовеховцы, видевшие пример для советской России в фашистской диктатуре Бенито Муссолини, который, как мы помним, поклялся возродить великую империю Рима. Тосковали евразийцы, проектировавшие «континентальную и мессианскую» империю на просторах Евразии. Да зачем далеко ходить, если и по сей день тоскуют по евразийской сверхдержавности генералы, как Л.Г. Ивашов (председатель, между прочим, Державного союза) и вдохновляющие их идеологи, как А.Г. Дугин, по-прежнему видя в ней будущее России? Вот послушайте Дугина: «Этот Проект нисколько не утратил своей силы и привлекательности. Его реализация зависит от нового поколения. К нему и обращен евразийский призыв, ему вручен евразийский завет».27
Какувидим мы еще и на многихдругих примерах, не покинула Россию жажда сверхдержавного реванша и в наши дни. Что уж и говорить тогда о трех поколениях, отделявших николаевскую эпоху от крушения «архаического старого режима», для которых реванш стал национальной идеей?
«Русская идея», М., 1992, с. 244 (выделено мною. — А.Я.).
Там же, с. 242.
П. Савицкий. Континент Евразия, М., 1997, с. 9-10.
Глава шестая Рождение наполеоновского комплекса
еется,
Точка отсчета разум еется.
такие дерзкие утверждения не доказыва
ются несколькими пышными цитатами из Хомякова, Достоевского или неоевразийцев. Чтобы на самом деле показать, как взлет и падение российской сверхдержавности при Николае «определили настроения и мировосприятие» современников (я намеренно употребляю здесь выражение своего корреспондента), нужно что-то куда более весомое и убедительное. Вот я и попробую, как обещал в предыдущей главе, подробно проследить развитие взглядов М.П. Погодина и Ф.И. Тютчева, не худших, согласитесь, современников Николая (а заодно и создателей мифа, поссорившего его с имперской элитой). А чтобы дать читателю возможность судить о том, как разительно отличались их настроения и мировосприятие от настроения людей александровской эпохи, я познакомлю его с последним, как говорят, письмом одного из самых ярких и представительных людей той эпохи, которого Герцен, как мы помним, назвал «человеком петровского времени, западной цивилизации, верившим при Александре в европейскую будущность России».28 Пусть настроение и мировосприятие Петра Яковлевича Чаадаева послужит нам точкой отсчета. Письмо это, своего рода манифест александровской эпохи, известно главным образом экспертам, но безусловно заслуживаеттого, чтобы современный читатель знал его настолько полно, насколько это возможно. Вот оно.