Между тем русские «бесы», в отличие от современных ближневосточных террористов, вовсе не убивали детей и женщин, не требовали
9 Там же, с. 268.
Князь Мещерский. Воспоминания (далее В.П. Мещерский), М., 2003, с. 527.
Там же, сс. 519,520.
остановить модернизацию страны и повернуть её вспять к XII веку. Я бесконечно далек от защиты методов их политической борьбы. Но нельзя все-таки не сказать, что, в противоположность исламским экстремистам, добивались «бесы» именно модернизации России. И готовы были отказаться от террора, если верхние её классы отрекутся от архаической идеи неограниченной власти, т.е. от самодержавной диктатуры. В их представлении такая диктатура была обыкновенным деспотизмом, угрожающим интересам страны. В частности, во имя борьбы с деспотизмом протестовали они против террора в Америке.
Когда четыре месяца спустя после убийства Александра II американский террорист смертельно ранил президента Гарфилда, исполком «Народной воли» опубликовал следующее заявление: «В стране, где свобода личности дает возможность честной идейной борьбы... политическое убийство есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого мы ставим своей задачей. Насилие имеет оправдание только тогда, когда направляется против насилия».12
Очевидно, что существовало лишь два способа прекратить в России политический террор. Один предлагали «бесы» — устранить насилие самодержавия (или хоть публично пообещать его устранить), создав тем самым в стране «возможность честной идейной борьбы», другой точно сформулировал князь Мещерский: «законным террором ответить на террор крамолы».13 Какой, спрашивается, из двух этих способов отвечал действительным интересам России? Перед нами, согласитесь, замечательный исторический эксперимент. И история-странница рассудила. Власть — естественно, в интересах России, как она их понимала, — выбрала способ Мещерского, загнав тем самым террор в подполье, откуда он, разумеется, вырвался в гигантском взрыве 1917-го, сметая вместе с самодержавием и саму возможность «честной идейной борьбы». Подтвердилась, короче говоря, наша формула, что удовлетворение мнимых интересов неминуемо ведет к противоположному результату.
Страна заплатила за неверный выбор царской элиты еще тремя поколениями, жившими и умершими в режиме «законHoroteppopa». Чтобы получить самое точное представление о том, как на самом деле
Владимир Бурцев. За сто лет, М., 1897, с. 180.
в.П. Мещерский. Цит. соч., с. 532.
жилось культурной элите России во времена чудовищного «мутанта», который так импонирует НА Нарочницкой, достаточно хоть бегло полистать бесхитростный и вполне аполитичный «Дневник» Корнея Ивановича Чуковского. Он не об ужасах ГУЛАГа, он об участи творческого человека в советской России. Вот пример. «Как критик я принужден молчать, ибо... судят не по талантам, а по партбилетам. Сделали меня детским писателем. Но позорные истории с моими детскими книгами — их замалчивание, травля, улюлюкание, запрещение их цензурой — заставили меня сойти и с этой арены... мне вчуже себя жалко: вот писатель, который вообразил, что в России действительно можно писать и печататься. За это он должен ходить с утра до ночи по учреждениям, истечь кровью, лечь на мостовую, умереть... Сволочи, казенные людишки, которые задницей сели на литературу и душат её, душат нас».14 Чуковский, понятно, не подозревал, что обязан был своим отчаянием, в частности, и неверному выбору, который сделала в 1881 году царская элита. Но нам-то как раз самое время спросить, почему все-таки сочла эта элита, что в интересах России была тогда не «честная идейная борьба», а именно диктатура. Сегодняшние православные фундаменталисты, как Боханов или Нарочницкая, объясняют это исчерпывающе. Оказывается, опять-таки из-за идеи, которая по-прежнемулюбезна их истосковавшимся по самодержавию сердцам. Боханов разъясняет нам, что «русские монархи несли ответственность не перед смертными (как происходило в некоторых западноевропейских странах), а перед Богом... Так было всегда. Последовательные монархисты не сомневались, что так должно быть и впредь».15 Что, спрашивается, по сравнению с ответственностью перед Богом «честная идейная борьба»? Зачем она, эта борьба, если закон для самодержца все равно не писан, если он сам себе — и своей стране — закон? Именно на этом ведь и настаивает Нарочницкая: «Чин помазания на царство делал царя самодержцем, верховным правителем, ограниченным в своих поступках ответственностью перед Богом не менее строго, чем законом».16