И вообще, как случилось, что отсталый «одноосновной» народ сумел выработать универсальное вероисповедание, тогда как передовое «четырехосновное» славянское племя лишь заимствовало (причем, вопреки «закону» Данилевского) своё исповедание из чужого, греческого культурно-исторического типа?
Но все эти частные вопросы, на которые мы так, боюсь, никогда и не услышим ответов от наследников Данилевского, бледнеют перед самым важным пороком его теории, перед её племенной языческой гордыней. В конце концов всё, что попытался сделать Данилевский, это прикрыть наспех сооруженной теоретической схемой языческую ненависть к «не нашим». Все они без исключения — протестанты, католики, мусульмане, буддисты — все живут во лжи, одни мы монопольные обладатели абсолютной истины. И потому наша племенная миссия — крестовый поход против носителей лжи. Тем более, что увенчать её суждено кресту на Св. Софии. Мог ли не почувствовать этой гордыни Соловьев? Вот что писал он по этому поводу.
«Признавая протестантство отрицанием религии вообще, а католичество — „продуктом лжи, гордости и невежества" , Данилевский отождествляет христианство исключительное греко-российским исповеданием, которое и является таким образом единственным адекватным выражением абсолютной истины. А вместе с тем это исповедание признается специально просветительным началом одного русско-славянского культурно-исторического типа и в этом качестве не допускается передача его другим типам. Но с этим падает все воззрение Данилевского. Ибо тогда вместо десяти... культурных типов человечество должно делиться только на две безусловно несоизмеримые половины: с одной стороны, православный славянский мир, обладающий исключительным преимуществом абсолютной истины, а с другой, — все прочие племена и народы, осужденные пребывать в разных формах лжи. Перед этой безусловной противоположностью между истиною и ложью исчезают все относительные различия культурных типов, ибо,
B.C. Соловьев, цит. соч., с. 370.
как напоминает нам сам Данилевский, „отличие истины от лжи бесконечно"».120
Читатель не посетует, надеюсь, что так обширно цитируя Соловьева, я втянул его в этот длинный и на первый взгляд схоластический, а на самомделе вполне политический спор.Ужесли Константин Леонтьев, независимость мысли которого легендарна, признавался, что Соловьев был единственным в его время писателем, подчинявшим себе порою его ум, то нам и подавно не грех учиться у величайшего из русских политических мыслителей. Завершу поэтому критический разбор теории Данилевского еще одним замечанием Соловьева. «Идея племенных и народных делений, — говорил он, — столь же мало, как и юлианский календарь, принадлежит русской изобретательности. Со времен вавилонского столпотворения мысль и жизнь всех народов имели в основе своей эту идею национальной исключительности. Но европейское сознание, в особенности благодаря христианству, возвысилось решительно над этим, по преимуществу языческим началом и, несмотря даже на позднейшую националистическую реакцию, никогда не отрекалось вполне от высшей идеи единого человечества. Схватиться за низший, на 2000 лет опереженный человеческим сознанием языческий принцип, суждено было лишь русскому уму».121
Глава седьмая Национальная идея
с нами ьог! » Нет надобности, по-видимому, мнржить примеры отступлений Данилевского от научной корректности, христианского мировосприятия и даже элементарной логики. Искусственность его схемы очевидна. И с исторической, и с философской, и с религиозной точек зрения она не выдерживает даже первого прикосновения серьезного анализа. С такими «открытиями» автор не защитил бы диссертацию ни в одном уважающем себя университете. Уж слишком многим общеизвестным факсам противоречат его «законы» И слишком прозрачно, что скон-
Там же, с. 374-375 (выделено автором).
«Вперед,
Там же, с. 354.
струированы они были с одной-единственной целью — теоретически оправдать императивность конфронтации с Европой.
Вытекала эта императивность, по мнению Данилевского, уже просто из того, как и сам он нечаянно однажды проговорился, что «экспансивная сила России больше, чем у европейских государств».122 Если и могла она, начиная с Петра, играть роль одной из великих держав Европы, то «не иначе как скорчиваясь, съеживаясь, не давая простора своим естественным стремлениям, отклоняясь от совершения своих судеб».123 Другими словами, Петр замкнул её в европейский «барак», как скажет один из наследников ментора. Время, считает Данилевский, эту клетку ломать. Время дать простор своим «естественным стремлениям», своей «экспансивной силе». И если означает это войну с Европой за свое славянское «дополнение», то что ж, «есть нечто гораздо худшее войны, отчего война может служить лекарством».124