В одном, впрочем, история-странница, кажется, согласна. Не со мною, конечно, но с тем же Чаадаевым: бояться надо не политического режима, а культурного «переворота в национальной мысли». ^Лишьтри правителя в прошлом России сумели добиться такого «переворота» и в результате на поколения поссорили страну с Европой — Иван IV, Николай I и Сталин. Каждый из этих «переворотов» привел в конечном счете к грандиозным катаклизмам. И поэтому первоочередная задача действительно в предупреждении еще одного такого «переворота». Согласна история-странница и в том, что предупредить его способна лишь либеральная, европейски ориентированная элита, умеющая, говоря словами Чаадаева, «любить свое отечество по образцу Петра Великого, Екатерины и Александра».
Другой вопрос, что элита эта имеет странное свойство сама себя разоружать. Воплощалось это её свойство всегда — и при Адаше- ве, и при Голицыне, и даже при Гайдаре — в одном и том же, в пренебрежении «национальной мыслью». И поэтому, естественно, их оппоненты, консервативные националисты, неизменно мобилизовали национальную мысль против них.
Актуальный пример — уже известный нам либеральный парадокс: «позади у нас тысячелетнее рабство, но за ближайшим поворотом европейская свобода». Проблема даже не в самом этом парадоксе, а в том, что его сочинителям и в голову не приходит немедленный политический эффект такого их невежества. Не зря же не устают повторять эпигоны «новых учителей», что либералы — чужаки на русской земле, во всяком случае, агенты чуждой, враждебной России цивилизации, поставившие себе целью её разрушить. И для большего эффекта намеренно смешивают приверженность гражданским свободам, в которой, собственно, и состоял всегда смысл либерализма, с «либерализмом экономическим», который вообще из другой оперы. Короче, невозможно отвоевать у них «национальную мысль», не освободившись от этого парадокса.
Да и с какой, собственно, стати должны современные либералы отрекаться от своей родословной, от мощной и славной либеральной традиции, укорененной в России с самого начала её государственного существования? Напротив, казалось бы, должны они её всячески пропагандировать, стараться сделать её привычной, если угодно, обыденной составляющей современной российской культуры. В особенности имея в виду массовую психологию, отторгающую чужаков как учителей жизни. Ведь без этой традиции Европейский проект попросту повисает в воздухе.
А это важно первостепенно: без него им в сущности нечего противопоставить московитской пропаганде неоконсерваторов. Я не говорю уже о том, что только Европейский проект способен продемонстрировать, что либералы в России оклеветаны: никакие они на самом деле не антигосударственники и не антипатриоты. Борются они не против государства, а против унизительного государственного патернализма. Борются за государство российско-европейское, опирающееся на старинную русскую культурную и политическую традицию.
Вот почему европейская ориентация не может не стать центральным пунктом программы российского либерализма, если он хочет иметь хоть какой-то шанс повлиять на будущее страны. И было бы вполне в этом случае логично, если бы лидером либералов оказался потенциальный российский Дин, человек известный своей европейской ориентацией и никак не скомпрометированный финансовыми катаклизмами 1990-х. Таких людей немного в российской либеральной ^ите. Но они есть.
Важно все это, однако, не само по себе, но как решающий шаг к европейскому, если можно так выразиться, перелому в национальной мысли. Шаг, предназначенный продемонстрировать тысячам деморализованных сегодня неоконсервативным реваншем литераторов, сценаристов, драматургов, режиссеров, историков и журналистов европейского направления, послужить сигналом, что российский либерализм готов к контрнаступлению. Сигналом, способным привести, как случилось в Америке после выхода на национальную политическую арену Говарда Дина, к цепной реакции.
Я понимаю, как непросто идти против течения, сам всю жизнь только этим и занимаюсь. Опыт Дина свидетельствует, однако, что бывают времена, когда только это и может привести к ошеломляющему успеху. В любом случае здесь один из путей к европейскому будущему России, который заслуживает серьезного внимания сточки зрения русской истории-странницы.
* * *
Закрывая вторую книгу этой трилогии, читатель, я надеюсь, получил исчерпывающее представление отом, почему она написана. Просто я уверен, что у моего отечества может быть европейское будущее. Уверен именно потому, что у него было европейское прошлое. Это, собственно, главное, что пытался я здесь доказать. С другой стороны, трилогия, конечно, первая попытка подробно исследовать историю драматических «выпадений» России из Европы. Докопаться до того, почему они произошли, как жилось в них народу, чем они закончились и какое наследство нам оставили.