М.Н. Покровский. Цит. соч., с. 213.
Ю.С Пивоваров. Цит. соч., с. 6i.
А.Л. Зорин. Цит. соч., с. 211.
Там же, с. 239.
грядущего исторического тупика и николаевской реакции, которые в конечном счете окажутся куда опаснее для России, чем даже сам Наполеон со всем его гегемонизмом.
Глава третья Метаморфоза Карамзина
реакции Опаснее потому, что, начавшись с резонной реакции на хамскую сверх- державность Франции, очень скоро перерастет этот национализм в антиевропейскую культурно-политическую ориентацию. Под его знаменем большинство образованного общества России примирится с хамством николаевской геополитики, когда, сменив на сверхдержавной должности Францию, станет Россия распоряжаться в Европе, давить Польшу, Молдавию, Валахию и Венгрию и с поистине наполеоновской бесцеремонностью домогаться Константинополя. Отныне большинство это не только не будет осуждать отечественное сверхдержавное хамство, но станет гордиться им как проявлением возвращенного России величия. Наполеона-то в конце концов оказалось возможно вышибить из страны за несколько месяцев, а вот от консервативного национализма так и не смогла российская элита отделаться и за два столетия.
После стольких локальных стычек с «восстановителями баланса» нет смысла, я думаю, напоминать читателю, что смотрят они совсем иначе и на консервативный национализм, и на крушение кон- »
ституционной реформы. Реформа, с ихточки зрения, обречена была с самого начала совершенно независимо от истерической кампании, развязанной против Сперанского (и Александра Павловича). Обречена просто потому, что, по мнению, например, Б.Н. Миронова, была, как мы помним, «антинациональной» и вдобавок еще не соответствовала «архетипам русского сознания».37 Об А.Н. Боха- нове, который усмотрел в ней страшную угрозу «преобразования России в правовое государство», и говорить нечего. Роли геополитики в крушении реформы не заметили они вовсе, а рождение консервативного национализма пылко приветствуют. Тот же Миронов,
■Э 7
Знамя
Б.Н. Миронов. Цит. соч., т.2, с. 216.
например, уверен, что идеология эта ставила себе целью «создать национальные идеалы, которые сплотили бы государство, образованное общество и народ в единое целое».38.
Допустим. Но как же тогда объяснить, что так упорно отказывал этот консервативный национализм народу даже в элементарном образовании? И почему на протяжении десятилетий пытался он подменить европейское просвещение народа специальным мужицким или, лучше сказать, московитским просвещением, сознательно консервируя в крестьянстве эти самые московитские «архетипы русского сознания»? Короче, почему так отчаянно стремился консервативный национализм углубить послепетровскую пропасть между образованным обществом и народом, расколоть Россию вместо сплочения её «в единое целое»?
Глава третья Метаморфоза Карамзина
Поскольку читатель не найдет у «восстановителей баланса» не только ответа на эти вопросы, но и самих вопросов, давайте повнимательнее присмотримся к тому, что же именно защищали консер- вативные националисты, так дружно ополчившиеся на «европейские затеи» Сперанского.
Московитское
просвещение Опасная тема «народа» впервые явилась во всей этой истории в виде доноса императору, подписанного «граф Ростопчин и москвичи», того самого, что обвинил Сперанского в попытке «побудить народ произнести великое и страшное требование». Да еще, пожалуй, в шутливой записке самого Сперанского императору, где он перечислял все приписываемые ему грехи: «В течение одного года я попеременно был мартинистом, поборником масонства, защитником вольности, гонителем рабства...»39
Если, однако, серьезно предположить, что его конституционная реформа действительно была лишь обходным маневром для постепенного уничтожения пропасти между двумя Россиями,то в слухах
Там же.
А.Л. Зорин. Цит. соч., с. 222 (выделено мною. — АЛ.)
Глава третья Метаморфоза Карамзина
этих и впрямь что-то было. Во всяком случае они дают нам возможность заглянуть в подсознание, если угодно, провинциального дворянина, где соревновались между собою патерналистская уверенность в своём праве быть народу «отцом и судьей» и традиционный ужас перед его «великим и страшным требованием». В конце концов, если верить Миронову, «практически на каждого помещика хотя бы раз в его жизни нападали крестьяне».40