3.2.1. «Москва - третий Рим», домонгольский и монгольский период завоевания.
Достаточно вспомнить идею «Москва – третий Рим, четвертому не бывать», как развитие мессианской идеи на Руси. Мессианское настроение на Руси начало свое развитие еще в первый век по принятию крещения Русью. Началась складываться «метасознание», которое связывало приход православной веры на Русь с тем, что Бог будет требовать от русского народа еще более, чем от других народов и будет строже наказывать за его грехи. На Руси получило распространение учения о «третьем царстве», царстве Духа Святого, которое придёт на землю вслед Царству Отца Небесного (период Ветхого Завета) и Сына (период Нового Завета) – хилиазм. Так же особо на эти мессианские чаяния повлияло падение Византии от турок и принятие Флорентийской унии царем и патриархом византийскими. Это было воспринято, как измена православной вере. И Русь становилась единственной хранительницей истинной православной веры. Откуда возникла идея «святой Руси», «избранным народом», «новым Израилем»[1].
Идею Москвы, как третьего Рима, по некоторым данным приписывают псковскому монаху Филофею из Елеазаровского монастыря. Который в посланиях 1523-24 гг., дьяку Михаилу Мисюрю-Мунехину и великому князю Московскому Василию III высказал эту мысль. Согласно же другой теории, эту мысль еще ранее высказал митрополит Зосима в предисловии к своему труду «Изложение Пасхалии», а Филофей же обосновал эту концепцию согласно господствующему тому времени миропониманию[2]. Идея Москвы, как третьего Рима удивительно соседствовала при этом с другой идеей того времени. Того, что истинная религия при этом не как не может быть соединена с какой-либо формой рационализации (западная модель в том числе используемая Римом) – ни с платоновской, ни с аристотелевской. Такие православные деятели, как: Даниил Заточник, Стефан Епископ Пермский, Филофей Псковский, Артемий Троицкий, протопоп Аввакум и другие[3].
Для славянофила Хомякова (религиозный мыслитель, публицист, философ) Россия представляла избранный народ, который имеет свое первенство во Христе и несет в себе призвание спасения всех народов. Но время от времени он подвергал свои представления сомнениям. Окончательное отсутствие колебаний мы находим у такого писателя, как Ф. М. Достоевский. Он был типичным представителем национального мессианизма[4] своего времени. Для него именно русский Христос должен спасти весь западный мир. Для него западные верования – выражение веры нехристианской. Католицизм же есть вера вообще антихриста. И это даже не вера, а продолжение западной римской империи. По мнению С. Н. Булгакова, Достоевский верил не в религиозное признание только, а в «исключительную миссию» русского народа[5]. Помимо этого, по мнению М. М. Бахтина и Д. С. Мережковского для Достоевского в его творчестве более характерна идея «мы и Христос», чем «Христос в нас»[6]. По мнению Луи Аллена такое отношение Достоевского к личности Иисуса Христа возможно связано с тем, что даже после каторги писателя в так называемый христианский период его жизни, Достоевский продолжал тянуться к деизму и позитивизму и его увлечение трудами историков Тюбингенской школы, а также книгами Д. Ф. Штрауса и Э. Ренана об Иисусе Христе показывают нам, что он и дальше сомневался в богосыновстве Иисуса и Бытия Бога Отца, что отражено в его последующих публицистических выступлениях и романах[7].
Эту национальную узость такой формы «мессианизма» основательно разоблачал Вл. Соловьев (религиозный русский мыслитель и философ). Для него было не приемлемым, то, что якобы вся западная христианская мысль уклонилось в язычество[8]. Но в тоже время, сам Вл. Соловьев вначале своего творчества увлекаясь все тем же национальным мессианизмам в отличие от Хомякова видевшего особенности православия, как вселенские, Соловьев же пренебрегая этими русскими особенностями, был поглощен идеей об универсальном мессианизме России. Он отождествлял русскую национальную идею с воплощением самого Христианства в жизни человечества. Индивидуальное у него «потонуло» в универсальном[9]. Е. Н Трубецкой, анализируя размышления Н. А. Бердяева приходит к выводу о том, что и сам Бердяев имел погрешимость в вопросе национального мессианизма. В частности, он пишет о том, что Бердяев уходит в своего рода языческий национализм, где он говорит о том, что русские радикально отличаются от Запада. Это приводит к простому национализму, где высвечивается исключительность русской черты. Это патриотическое ослепление не хочет замечать ни героев веры Запада не их святых[10]. Для Трубецкого национальный мессианизм это ничто иное, как знакомая и при том не основательная просьба матери сынов Заведеевых (Мф. 20:21), но мы все прекрасно помним ответ Христа остается все тем же (Мф. 20: 25-27)[11]. Для Трубецкого: