Иногда становится все ясно, когда в результате коротенького шмона, залетают и изымают из тайного места, из нычки – запрет. Например, телефон, зарядное, машинку для нанесения татухи, оставляя даже для прикола на видном месте что-нибудь несущественное: зажигалку, баночку из-под кофе, исподтишка прихваченную у зазевавшегося доктора – глядите, знайте! – все под контролем… Это точечный, адресный удар, невозможный без "приборов наведения" изнутри…
Эпопея с застрявшим на крыше телефоном, одиноко серевшим в клубке порванных ниток и водорослей – "коней" и "контролек", недоступном ни нашей, ни соседней хате – вся эта история получила своё неожиданное продолжение. Сама "канитель" (трубка) была убитая – она и зашла-то всего на один-два часа по просьбе Витьки. Витёк в свое время сам её подарил своему подельнику, Пушкину. За несколько месяцев, пока труба плавала по централу, и антенну злые дорожники отбили, и батарейка уже еле-еле держалась на пластырях – короче, ни о чём речь. Но тем не менее, после того, как Пушкин (это погремуха) не дождался её возвращения – от него пошёл поток вовсе не стихотворных мулек, посвященных Витьку и его ситуации. Сначала этот "невольник чести" нервно выяснял обстановку, по десять раз дотошно добиваясь – как и каким образом застряло его сокровище, с подробными объяснениями, что пусть труба и дохлая, но там была сим-ка, где адреса нужных людей и деньги. Потом пошла дерзкая мёртвая проза с предложениями восстановить утраченное. Потом пошли резолюции с угрозами, на "мля-буду". Пушкин современный загибал пальцы и пёр "на фарси": лечу, волосы назад, шерсть дыбом – "Какой дебил трубу убил? Кто, какой мудак, дремал на дороге? Что за …ло стояло на дороге, пусть отвечает за эту гребань!? Да я сейчас тому-то отпишу… Да я тебя, с твоим дорожником, если не восстановите…" – короче, поволокло этого волка по бездорожью.
Репка, стоявший тогда на дороге, нервничал. Витёк недоумевал всё более раскрывающемуся литературно-нецензурному таланту своего подельника – молодого шакалёнка, почувствовавшего возможность поиграть во власть. Редкая возможность на тюрьме, где и рукоприкладство запрещено между своими, проявить кровожадность. Амбалик хмурился, читая уже вместе с Витьком эти всё более длинные и истеричные каракули. И пока что только советовал – что написать, что делать – пытаясь донести простую мысль: чего не бывает, турма сидым…
Первым из здравых и понимающих заканителился Рушан, вскипел татарским нешуточным гневом, и написал спокойную и пространную мульку, где раскидал Пушкину-Шмушкину до краёв: пусть не гонит, не прёт до талово, здесь же не малолетки. Опять же, если он считает, что у него в доме нашем общем есть что-то личное и принадлежащее только ему, если так уж дорога балалайка – то в первый же день, как его поднимут на зону или посёлок, куда он попадёт – ему сразу же восстановят, подгонят самую лучшую и современную. К тому же их с Витьком делюга уже практически окончена, несколько месяцев, ну годик, добавят – и всё, кататься ему, Пушкину, по этой ссылке-пересылке, уже недолго – "так что будь человеком…"
На что Пушкин разразился неистовой грозной бранью (которой настоящий Александр Сергеич вряд ли и слышал за всю свою короткую жизнь), что ему нужен не только его долбаный "Самсунг", но и сим-ка с телефонными номерами, смс-ками и лежащими на ней деньгами… – и исчез, перестал выходить на цинки, на связь.
Всё это время Санёк "Малой", дневной дорожник, сидел у решки и ломал голову – как достать груз (просто "Малых" на централе – чуть не десятки, так же как довольно много "Толстых", "Шумахеров", несколько "Волков", "Солдатов", "Катастроф", "Тайсонов", есть даже "Царь", полный однофамилец – Годунов Борис Федорович… Впрочем, царь-то, как известно, ненастоящий…) Санёк "Малой" покусывал ногти, упершись взглядом в груду оборванных коней, ниток, контролек, расползшихся медузой по коньку крыши – и потом начинал бомбардировать её разными хитроумными пульками, или сооружал длиннющую удочку из примитивных республиканских газет, устаревших ещё до выхода, которые всё равно никто не читал, то держал наготове пачку сигарет – вдруг влезет на крышу шальной кровельщик (посреди хаты, разыграв потоп, поставили тазик и попросили починить поэтому поводу крышу) – всё безуспешно.
В результате, однажды утром на крыше действительно появилась парочка баландёров (Малой оживился), но за ними грузно пыхтя и брезгливо отирая камуфляжные брюки, влез какой-то "арбуз" в звании прапорщика (арбуз – зеленый снаружи, красный внутри). Малой сразу пробил "воду" – тревогу, чтоб соседи забирали на себя коня. Но наша дорога их не интересовала. Они искали что-то другое. Они искали наш КАМАЗ с грузом "особой важности" (убитым "Самсунгом").
Через несколько часов пришла и курсовая, что из людской хаты "после шмона в неизвестном направлении ушёл такой-то по прозвищу Пушкин. Его вещи из хаты были вынесены". Сопоставляя этот факт, любой бы сообразил, что Пушкин сломился в рабочку из-за своего телефона и симки "с важными сведениями".
На этом злоключения Витьки не кончились, а только продолжились. После обеда отвалился небрежно кормяк: "Такой-то есть? К следователю…"
Растерянный, растрёпанный Витёк, спавший в свою очередь днём, вскочил, накинул на ходу олимпийку и, как всегда спокойно, пошёл навстречу неприятностям. Он вернулся в шоке, потерянно улыбаясь – видно было по лицу, что человеку не по себе.
Рушан с ходу спросил. – Что? Пушкин?
Витёк кивнул: – Какой-то он… – и не нашёл слов.
- Ну что, что? Поволокло сизого?
– Ну да, да, – смущенно замялся Витёк. – Грузит по полной. Чуть ли не 105-ю (убийство). Говорит, что мы были вдвоём, и что он видел, как я парню какому-то горло перерезал…
Обычная история – человек (недочеловек…) сломился в "шерсть", и теперь спокойно раскручивается под сладкое мурчание (за сотрудничество тебе будет скидка, поблажка, возьми на себя и на подельника вот то и вот это…) – и он наговаривает и на себя, и "на того парня" – и то мы украли, и здесь были, – грузясь, как танкеры, всеми районными "висяками" и "глухарями". А что? Признание – мать правосудия, или по крайней мере, бабушка… У нас в России всё лучше, чем на Западе, и даже раскрываемость выше, чем в Скотланд-Ярде!…
Что этому "невольнику бесчестья" пообещали за голову Витька – вряд ли выяснится в ближайшее время: с "шерстью" связи нет, да и зачем она сдалась. Вот только и больно за Витька и удивляет мелкость, мелочность, до какого мизера может скатиться двуногий беспёрый прямоходящий: из-за разбитого телефона с "личной" малышкой минус с плюсом попутал.
Бывает и наоборот. "Домик" (бывший участник известного проекта поносников "Дом-2") несколько месяцев катался по централу из хаты в хату – то там не уживётся, то отсюда его попросят по-хорошему: со всеми поругался или допёк. Короче, всё на землю спуститься не мог – как же, всё-таки из "Дома-2" – это вам не хрен собачий… Так и шатался, пока его всё-таки не отправили восвояси, к своим, в "шерсть". Тоже из-за телефона.
В той хате, последней, откуда "Домик" стартанул к своим – был телефон. Чтоб сильно не напрягать никого из парней и не закабуриваться телефоном на целый день на случай шмона, иногда трубу хранили в буханках старого, вчерашнего хлеба. И "Домик" об этом знал. И отдал эту буханку, когда забирали баландёры вчерашний недоеденный остаток черняшки. Домик пытался оправдаться, что перепутал, что случайно забыл. Хотя забыть о доставшемся всей хате дорогущим способом телефоне, с которого всю ночь кто-то звонит, дрожа от нетерпения и редкого счастья – вряд ли возможно. Невозможно забыть – если ты ценишь и тех, кто там, и тех, кто здесь с тобой ломает одну пайку.
Домик забыл. Ему предоставили возможность – отшуметься на волю и восстановить "т". Он отшумелся. Но вместо трубы затянул телевизор, посчитав, что это гораздо лучше, и проигнорировав просьбу людей. И за это (не понимая искренне за что) уехал в "шерсть". Связь и развлечения – несопоставимы. Связь может изменить судьбу. Развлечение – только продлить агонию. Кроме всего прочего, телевизор – остаётся во владении СИЗО (его можно затянуть только со всеми документами, товарным чеком, и сразу оформив дарственную на СИЗО).