Нельзя назвать властью то, что не имеет присущего царскому достоинству милосердия и заботы, как о государстве, так и о самых бедных и нищих в этом государстве, как о семье, и юношах и девушках, чтоб они не гибли внутри государства и за его пределами, духовно и физически, так и о границах русского государства, которое должно лежать там, где исторически осела Русь, где она сама обозначила границы, где распространяется воля русского государя, то есть от Балтики до Тихого океана, и от Ледовитого океана до Черного моря, имевшего когда-то и другое название – Русское.
Я пишу эти строки – а весь централ, как в газовой духовке, задыхается от жары. В коридоре бьют отбойные молотки, пыль, от жары и влажности – все плавится и мокнет: конфеты, отправленные друзьям на тот конец тюрьмы, пока идут по решкам от хаты к хате – превращаются в липкую тянучую колбаску... На вентиляцию, нынешнюю, надежды нет никакой. Прошлым летом К., бывший тогда положенцем, договаривался с ** : в каждую хату поставить по вентилятору. Теперь вот заехал другой человек – и идут работы по установке кондиционеров. Сами о себе не позаботимся – никому мы не нужны... Более того, в сталинские еще времена ползала по **-умишкам мыслишка: чем хуже, тем лучше. Старались рабам всячески подчеркнуть их рабство. Сейчас времена не те, даже смотришь – некоторые, и Юра Х…чик и другие – с каким-то осторожным вниманием идут на контакт, на то, чтобы подчеркнуть: мы тоже люди, не упрекайте нас, это не наша война. Хотя, на какую смену нападешь. Некоторые могут оставить дверь в хату открытой, чтоб проветрилось, когда идешь в баню, или всем составом на прогулку. А некоторые со злорадством готовы, наоборот, назло ее захлопнуть... Знайте, дескать, твари дрожащие, свое место!
Звяк! Шмон...
Я все же продолжу. На шмон в боксик захватил с собой Евангелие, которое открылось как раз на подходящем месте, что: "Когда же услышите о войнах и военных слухах, не ужасайтесь... Вас будут предавать в судилища и бить в синагогах...". Бить нас не били (в этом смысле ** на централе все более лояльней), а вот и война, и судилище – рядом. Ответный суд народа это и есть зерна будущей освободительной войны. Пусть кричат, что дескать, гражданская война закончилась. Она все еще продолжается. Более того, закончится она только тогда, когда будет сметена вся нынешняя гниль.
Русский люд тяготеет к естественной, монархической иерархии (и устраивает ее везде – в хате, на централе), основанной на совести и...
Звяк! В камеру заходит трое новеньких.
– Здоровенько!
– Здорово! Откуда этап, малыши?
Хотя, какие тут "малыши": один "Бульдозер" занял бы оба передних кресла в "девятке" – и водительское и пассажирское. И двое молодых.
Декорации меняются – жара сменяется густой духотой. Бульдозер достает к чифиру рандолики и обсыпанные какао порошком подушечки в вакуумной упаковке. Но как только достает и кладет их на общак – конфеты на глазах темнеют, порошок вбирает влагу и конденсат человеческого пота – все мокнет. Но это – ерунда. Я все же продолжу…
...основанной на совести и любви, и отеческой заботе (то есть из высочайших, идеальнейших представлений о власти, без которых и вера-то невозможна. Православный человек при крещении говорит: "Верю Христу, яко Царю и Богу"). И соответственно, в глубине своей, не терпит гнилого понтовитого уродства нынешних педерастических гедонистов, захватчиков власти, в руках которых золото России превращается в мусор на западных счетах. Все, что ни пытаются сделать эти клопы (реформы, театральные заявления о решении вопросов пенсий, ЖКХ, монетизации – приватизации) – все к худшему. Клопы способны только сосать. Но чтобы обосновать свою легитимность, свое мнимое право поступать так, как хочется, им мало помощи "красной" церкви. Им нужен закон.
Опять отвлекаюсь – заводят четвертого. Растусовали 21 хату, и тех троих, предыдущих, подняли оттуда. А четвертый ездил сегодня на суд. Вернулся – а он уже житель другой хаты. Некоторое время приходится потратить на обустройство: куда положить "мыльное-рыльное", кто кем жил раньше, куда упасть – хотя времени уходит гораздо меньше: все же уже не новички, уже поплавали на централе. Знают, что нужно сказать при входе, что куда положить. Правда есть в каждой хате свои различия: где-то живут общей стаей, особо не делясь, группируясь только по необходимости. А где-то семейками, ведя отдельное хозяйство. Вот все это, как ни будет это для вольных непривычно, несвойственно казалось бы мужскому началу, иногда должно быть сразу приведено в порядок, чтоб не было потом вопросов: кто отвечает за нитки, когда баня, утром и вечером полы, влажная уборка, раз в неделю – генеральная уборка, кто во что и как играет: шахматы, нарды, доминошки и т.д.
Продолжу.
Им нужен не просто закон. Им нужен такой закон, который отделит их от нас. Который позволит им воровать предприятия и месторождения. И наказывать за "сотовые" почти как за убийство. Чтобы согласно "закону" красная милиция, как овчарки этого режима, могла не вдаваясь в вопросы совести, пасти наиболее буйную часть захваченного русского стада (самых покорных пасут "красные пастыри" своими сладкими на устах речами). Закон – тонкая, колючая сеть, рабица, запретка, которой отделились от общества "красно-голубые", вернее красные стригут периметр концлагеря. Там, за запреткой "закон" действовать перестает. Он нужен только для того, чтоб их собственное беззаконие не было видно обитателям бараков, и не было обличено.
Сегодня, по сути тот, кто не вошел в "красно-голубое братство" находится в опасной зоне, где по написанному ими "закону", по букве его – можно осудить любого в России. Любого русского. Любого, кто считает, что живет на своей земле.
Я пытаюсь записать, как зимой заехал в эту хату, но в настоящее время пейзаж вокруг совсем другой. Противоположный тому. На улице в тени 32. Спички не загораются, мокнут. Ваньке зашел шоколад, и он лежит рядом с этой рукописью. Чья-то рука тянется к нему с чайной ложкой – топить не надо, и так все растаяло. Листы бумаги липнут к руке с ручкой. Сергей с Ваней бегают по хате с антенной, чтобы поймать хоть еще один канал, отличный от официозного второго, по которому бесконечный олимпийско-сочинский карнавал и пугалки про экстремизм, драки с кавказцами, как следствие, очередное ужесточение закона о "разжигании костров", хотя это же мало-мальски убогенькому...
О, включились какие-то межзвездные войны...
...понятно каждому мало-мальски думающему человеку, что причина всего – власть (вернее режим, не от Бога же не власть). А то, что она реагирует на общество ужесточением законов – признание собственного бессилия. Где еще, кроме как не в оккупированной стране, принимают законы власти против общества?
Итак, зима. Нашу предыдущую хату растусовали. Всех раскидали по подследственным. А я заехал в поселковую осужденку, или безумный транзит, или что одно и то же – поселковый спецлютый…
Старшим в хате был Гарик.
Гарик проплавал на централе очень долго, года полтора. Когда я в январе с рулетом под мышкой и сумкой-баулом, вошел в камеру 79 (где до сих пор и нахожусь), как раз истекли полтора Гариковых года здесь. Он попал в эту ловушку в результате юридического казуса. Сам он с Одессы, славного града царицы нашей Екатерины, Ушакова, Потемкина, угроз Турции-Порте, а затем союза с ними против Франции. В силу разных причин (некоторые он так и не высказал, самые важные и опасные – о своих врагах и их намерениях) он вынужден был срочно сменить Дерибасовскую на подмосковное Солнцево, или Хорошево – уже не помню. С кем уж там, в космополитичной Одессе, у него не заладилось – уж и не суть важно. В Москве у Гарика все более-менее утряслось: работа в автосервисе, заработок на семью. Но Одессу не бросил – иногда наезжал, навещал родителей. Во время последнего визита немного поиздержался. И вынужден был занять у знакомого 150 долларов, все "по-чесноку": под расписку, на небольшой срок (да и деньги-то по московским меркам смешные), на несколько месяцев, до следующего приезда. Оснований беспокоиться, что он их не вернет – не было никаких. Да и родители на ногах – несколько небольших магазинчиков – все же позволяли располагать нормальными возможностями. Единственная ошибка Гарика, что он поделикатничал и не стал брать у батьки с мамкой (они потом ? потратили на его вызволение в десятки раз больше).