Раненые, занятые работой, понимали, что они находились сейчас в том положении и месте, где еще не тыл, но уже не было и передовой. Однако в любую половину часа могло стать то или другое.
Ольга Улина, чуть не плача, ломала голову, как эвакуировать тяжелораненых, которые умирали один за другим. Как могла и умела, она старалась держать последний огонек их жизни.
— Потерпите, товарищи. Еще немножечко, ребятушки, — нашептывала она над душой обреченных. А они умирали и умирали. Умирая, солдаты тоже утешали своего спасителя:
— Ничего, Ой-Люли, ничего — не мы первые, не мы последние.
Ротные кони были убиты в начале боя. Первые разрывы при минометном обстреле пришлись как раз на коней. Они стояли хоть и за спиной роты, но вне укрытия. Хилый подлесочек не мог их ни скрыть, ни защитить. Три повозки с ротным скарбом и две санитарные одноколки, расцарапанные осколками, стояли без призора, ненужные, какие-то неживые.
Костя Могутов, раненный во второй раз — разрывная пришлась, как на смех, в его обрубок руки, — превозмогая боль и беспомощность, выбрал повозку, какая поисправнее, связал оглобли вожжами по своим плечам и подтащил ее к санитарной землянке. Возле нее никого не было. «Ходячие» раненые, сделав все, что могли, с убитыми товарищами, собрались в командирской землянке. Ольга, очевидно, была в своей землянке. Могутов позвал глухим окликом, но никто не вышел к нему. Его не слышали. Тогда он спустился ко входу, но не вошел, а только сунул голову во тьму землянки.
— Братва, жрать хотите? — У Могутова за пазухой было кое-что из провизии, какая нашлась в хозяйственных повозках, и ему хотелось слегка покормить раненых на дорогу.
Хоть бы простонала землянка. Ни звука в ответ.
— Пи-и-ить хотите? — еще громче сказал Могутов. У него в карманах бушлата две фляги с водой. Тоже находка в повозках.
Глухота повторила его же голос, и опять ни звука.
— Жить хотите?! — заорал солдат, заходясь матерщиной. И сам уже не понимая, что хочет от них, осевшим голосом, с тихим упреком сказал последнее: — Рота в атаку пошла!
Из землянки, волоча за собой автомат, выполз солдат с перевязанной прямо по шинели грудью. Он с трудом поднялся на ноги и спросил:
— Куда пошла рота?
— Туда, — спроста сорвалось с губ Могутова, и он зачем-то показал рукой в сторону луга.
Солдат повернулся лицом, куда ушел Лободин с бойцами, и повалился замертво.
Из землянки впригибку вышла Ольга. Она тихо и скорбно проговорила:
— Константин, не тревожь и не зови ребят, они все мертвые.
Могутов испугался голоса Ольги, а еще пуще — ее самое. Она стояла перед ним без каски. Вместо тугих черных Ольгиных кос с ее головы, не доставая плеч, свисали седые обрезки волос, как у неловко подстриженной старухи.
— Где каска?! — придя в себя, хрипасто завопил Могутов, будто через грудь его прошел противотанковый снаряд, не оставив там ни духа, ни голоса.
— Там! — показала Ольга на землянку.
— Косы где-е?! — Солдат бросился в землянку. Обвалив многопудовый шмат глины на себя, он пьяно протиснулся во тьму к умершим товарищам.
Ольга стояла и не знала, что делать дальше. Где она и что произошло — тоже не могла сообразить. Ей мешали какие-то неведомые звуки, похожие на стон гитары и вьюжную тоску. Прикопченный снег, опоганенный разрывами и перемешанный с осколками, ел глаза и хрустел на зубах. Охватив голову руками, она пыталась унять этот непривычный дурацкий шум в ушах, захотелось сапогами распушить в прах ненавистный железный снег.
Могутов по-медвежьи шатко вышел из землянки. За ним опять обвалилась глина, загородив проход наглухо, будто туда уже некому и не за чем идти. Солдат подошел, уставился глазами в глаза Ольги, по-прежнему еще не узнавая ее. На раненой культе, на сыром от пота ремешке висела Ольгина каска. В ней, присыпанные глиняной крошкой, косы. Испугавшись их, Ольга опустила с головы руки. Ей стало противно, однако не осилила сказать и одного слова. Могутов бережно вытянул косы из каски.
— Дура! — с воплем вскрикнул он и дважды, сплеча, будто ездовой плетью, ударил Ольгу косами по лицу. Бросив Ольгину каску к ее ногам, зашагал к командирской землянке, к оставшимся в живых раненым. Косы мотались в руке расплетенным хлыстом. Могутов забыл их бросить или прибрать.
Ольге стало хорошо. Отлетели щемящие душу взвывы гитары и вьюги. Снег посветлел и не ел больше глаза. Она чему-то вдруг засмеялась, и на пылающие огнем щеки выкатились прохладные слезы. Подняла каску, вытряхнула из нее крошки глины и надела на седую голову. Каска показалась необычно просторной, будто вся сама уместилась в ней. Наружи остались одни сапоги, изляпанные в рыжий от глины снег. Оглянулась на заваленный проход своего лазарета и, чего-то испугавшись, побежала искать Могутова.