— По машинам! — как-то легко и шутливо скомандовал Могутов Оградину, сам становясь в оглобли.
— Я, хорош человек, Константин милай, подсоблю тебе, — в тон Могутову сказал Оградин, пристраиваясь к заду повозки, чтоб ловчее толкать ее.
«Сколь же силы живучей в человеке?» — поразился Могутов, вспомнив, как всего с час назад он с Ольгой выносил этого солдата в повозку. В беспамятстве был. Очнулся, когда усадили, и в бреду запросил свою винтовку: «Я с ей от самой Москвы иду. Она, мож, милые люди, жизни стоит... А не так — лучше в окоп меня с ей положите и закопайте...»
Скоро с повозки запросился и сержант Козырев. Голоса он подать не мог — разбита челюсть. Сержант застучал каблуками сапог о борт повозки, руками объяснил, что он хочет. Прошли еще с километр. По ходу слева увидели три обгорелых танка. По ветру от них пластались широченные полосы черного снега. Сажевая гарь, видно, легла тут же, прижатая ветром.
— Невзоровская работа, артиллерийская, — вслух определил Могутов и догадался, что это те самые танки, какие прошли через их окопы и прорвались стороной в тыл роты, под ствол орудия Марчука.
Могутов не стал останавливаться на передышку. Да и никто другой не хотел видеть этих опостылевших всем обугленных чудищ. Но скоро повозка стала. Метрах в семидесяти перед собой Могутов увидел еще один танк. Он стоял мертво, со съехавшей набекрень башней. Из-под танка сошником в небо вскинулась станина пушки. Сама пушка — под гусеницами. Могутов бросил оглобли, пошел посмотреть поближе. Но, заметив растерзанных артиллеристов, вернулся и, ничего не говоря, стал выволакивать повозку на прилесную дорогу. Там, в лесу, сам себе и раненым солдатам-спутникам он пообещал привал...
Будто ран прибавилось у солдат и потяжелела повозка после увиденной картины. Бывалый вояка Могутов, и он знал, какой мусор оставляет обычно фронт, — трупы, каски, искореженное оружие, могилы, вонючие окопы, обглоданные огнем остовы машин, танков и пушек. Но то, что осталось от смертного поединка артиллерийского расчета с танками, заставило его ниже угнуть голову, чтоб ничего не видеть и скорее уйти с этого страшного места.
Глава девятая
Ни комбат Невзоров, ни его батарейцы, ни пехотинцы Лободина еще не все знали о разыгравшейся трагедии на правом фланге засады, где стоял единственный расчет сержанта Марчука. А случилось все просто и жестоко.
...Когда прорвавшиеся танки, запахав часть окопов пехотной роты, пошли в обход батареи, расчет заканчивал оборудование запасной позиции. На единственную пушку стальные громадины перли нагло, без малой опаски. Бессонная ночь, изнурительные земляные работы ослабили огневиков до изнеможения. Артиллеристы дуэльный бой поначалу приняли как бы нехотя, с гадким чувством обреченности. Но стоило наводчику Сивашову поразить первую машину — пришли новые силы и уверенность.
После первой удачи пушка заработала горячее. Словно потерявшая хозяина собачонка, слегка пятясь, она захлебисто огрызалась на каждый выстрел немецких танков. Разбросанные в стороны станины, как санные отводья, все упористее налегали на сошники, норовя унять откатную лихорадку. При огневой натуге орудие порой срывалось с собственного голоса, теряло прицельность, торопило и злило и без того остервенелых солдат.
Наводчик Пашка Сивашов, умаявшись, сбросил бушлат и, не отводя глаз от панорамы, орал на заряжающего:
— Мотя, милый, давай!.. Мотя, подбрось дровишек!..
А через секунды:
— Матвей, шевелись же, раскоряка хренова!
Потом снова — «милый», хоть и ненадолго. Матерный алфавит Пашка знал, как свою пушку. Вот и лаялись: она — на немцев, а он — на своих братьев-огневиков.
Матвею Казаркину и раздеться некогда. Стиснув зубы, он уже не «бросает», как в начале огня, а с заметной усталью сует в хайло перегретого казенника снаряды, похожие на сосновые, гладко затесанные кругляки. Сует, а сам все еще посматривает на дырку в голяшке сапога, откуда несудом поперла кровь. Улучив момент, он все-таки скинул шинель. Запарила на морозце просоленная гимнастерка. Временами Пашка-наводчик замолкал, и тогда слышались только необходимые команды и доклады: