— Орудье!
— Выстрел!
— Откат нормальный!
Расчет работал без шинелей и бушлатов, горячо и привычно. Командир орудия сержант Марчук, лежа за перешибленной снарядом березкой, наблюдал в бинокль за танками, изредка корректируя огонь и подбадривая наводчика:
— Паша, смотри сам!.. Упреди полкорпуса. Сивашов, действуй сам!
Да, сейчас решал все наводчик. Все номера работали только на него. Сивашов умел работать на прямой. Третий год, не считая двух «капремонтов» в госпиталях, он безвылазно пребывал на фронте. Сивашов считал себя «счастливчиком», потому как умел находить после госпиталей свой полк, дивизион и батарею. По своей фронтовой прописке в артполку он был ветераном, был в числе той горстки уцелевших с начала войны солдат, которых знало не только полковое начальство, но и дивизии.
В артполку расчет Марчука — самый опытный. И командир батареи капитан Невзоров гордился им и, как мог, берег его для самых горячих дел, когда они касались артиллеристов. Комбат суеверно надеялся, что с этим расчетом дойдет до Берлина и отпразднует победу. Но теперь, получив тревожные сообщения о смертном поединке орудия Марчука с прорвавшимися танками, комбат горько думал: нет, не видать ему ни Берлина, ни своих любимых артиллеристов.
На этот раз немец перехитрил Невзорова. Группа танков неожиданно пошла в обход батареи, околесив засаду пехотных бронебойщиков, где находился и артиллерийский наблюдательный пункт. На их пути теперь стоял лишь одинокий второй расчет Марчука, отрезанный от батареи и от НП. Связной Никитка, пятнадцатилетний сын Невзорова, сумел в эти жуткие минуты лишь передать приказ отца: умереть — не пропустить танки! Ничем другим комбат не мог пособить расчету. Батарея готовилась принять атаку основной группы танков противника и потому не в силах была выручить попавшее в беду орудие на своем правом фланге. К тому же расчет Марчука отсекался от батареи бугристым перевалом, обросшим непроглядной щетиной кустарника крушины. Ни прямым, ни навесным огнем не помочь.
— Под трибунал сукиного сына! — Невзоров скрипел зубами сам на себя, колотя здоровым кулаком раненую руку. Однако загоревшаяся боль не унимала досаду. — Раззява, губошлеп базарный! — не отнимая бинокля от глаз, казнился комбат, чуть не плача. Не умевший прощать ни себе, ни подчиненным, он сгоряча вынес себе приговор: — Пристрелю, как блудную стерву, если погибнет расчет!..
Комбат мучился, в голову лезли нечаянно подвернувшиеся сомнения: так ли все сделал, не допустил ли какой промашки в своих планах. В самых отчаянных ситуациях он все-таки умел верить и хотел удачи. Но только не ценой безмерных потерь. Каждую удачу в бою замешивать лишь на солдатской крови Невзоров считал тихим бесчестием. И он снова и снова обратным ходом мыслей проверял себя: в чем же он все-таки сплоховал. Поначалу все было вроде бы правильно. Выбрав подходящее место для опорного истребительно-противотанкового пункта, комбат Невзоров и пехотный командир капитан Лободин определили засадные позиции артиллеристов и бронебойщиков. На левом фланге пехотной роты, на высотке с укрывистым кустарником, занял свое место НП батареи.
Сзади и чуть левее дороги, в версте от НП, в низкорослом прилеске закопались три орудия. Четвертый расчет Марчука, выполняя роль кочующего орудия, занял позицию справа от дороги, вблизи оврага — на случай прохода разведки противника. Вот тут-то и просчитался Невзоров... Здесь пошла не только разведка — легкий танк, но двинулась и отвлекающая группа танков противника. Четыре железные громадины на одно орудие! Даже голубой сосняк за оврагом застонал от столь жуткой и неравной схватки.
Шум перестрелки танков с орудием Марчука глох в овраге, как в мертвом выпитом колодце. И та глухота придавала бою безумную лихость и скрытую жестокость, обнажая тайники безвольной замогильной тоски. И бесстыдно чудилось, что дрались уже не живые, а давно мертвые солдаты. Дрались не на земле, а на том, ничейном свете...
Оглохший наводчик Сивашов, не поддаваясь огневой лихорадке, однако, лишне засуетился, когда трижды промахнулся. Сбив ритма и четкости в его работе на прямой предательски передался и другим номерам расчета. На миг завороженные поединком, они как-то сторонне наблюдали, как смерть все ближе и ближе сводила их орудие с танком, радостно ждала: кто кого. Слегка опомнившись, тихонько, чтоб не задеть самолюбия, — а Сивашов был горделив и самолюбив, — стали давать советы:
— Не высоковато ли берешь?..