Никитка не участвовал в солдатской панихиде. Рана оказалась пустяковой — раскаленный осколок ожег и раскровенил плечо, подбрил малость шею и затылок, захоронился под каской. Но Никитка еще не мог прийти в себя от контузии. Он сидел на пустом снарядном ящике, играючи перебрасывал из ладони в ладонь свой же осколок, «подаренный» ему санинструктором. Никитка баловался им, как игральной бабкой, и торопливо, бессвязно, хорошо не слыша еще самого себя, рассказывал, как убило коней, всех разом. А он со своим конем уцелел случайно: осколки и волна разрыва ударили как-то в одну сторону.
— А этот тебе на память, значит, достался? — спросил санинструктор, ладясь под невинный рассказ Никитки. — Чтоб помнил, как не надо соваться под выстрел.
— Он сам сунулся, — всерьез оправдывался Никитка. — Танк, он один раз и стрельнул-то. В пушку не попал, а в коней угодил. Я с ними далеко позади, в кустарнике стоял.
— Ну, а куда же танк девался?
— Ушел. Лейтенант, дядя Илья, промахнулся — он же самолично из пушки стрелял. А потом и самого товарища лейтенанта бронетранспортер из пулемета срезал... Но сержант вездеходу тоже дал прикурить, аж гусеницы железными лентами кверху взвились...
— А танк ушел, говоришь? — санинструктор спрашивал так, спроста, чтоб отвести парнишку от страха за рану и самому точнее определить степень контузии. Однако Никитка вел себя хоть и вяловато, но трезво.
— Не-еэ, как ушел? — испугавшись, переспросил сам себя Никитка. — Танк после своего выстрела рванул за отцовский НП и там, далеко, я видел, как что-то жахнуло под ним, и он загорелся. Танк и сейчас еще горит, наверно, — почесывая повязку на шее, второй рукой Никитка показал за увал.
Санинструктор доложил комбату обстоятельства гибели Лампасова, как он ее представил себе по рассказу Никитки.
— А сына, товарищ капитан, надо эвакуировать. Рана не опасная, но по общему состоянию он не может оставаться в строю.
— Тебе виднее, — как-то безразлично сказал комбат.
Его занимала судьба танка, которого он упустил сам. «Не ушел, значит... Молодцы лободинцы!» — Невзоров ясно представил себе, как, опомнившись, раненый гранатометчик из роты Лободина сослужил последнюю службу: лег со связкой гранат под танк. А может, сам танк наехал на него, и тогда уже мертвый солдат ударил по врагу своей последней смертной силой!
— Коней-то ведь нет. На чем же поедут твои раненые? — проговорил комбат санинструктору, вернувшись к реальности положения. — Никиткин конь, Белякова и мой идут под орудие. Нет коней!
— На нет и суда нет, — озадаченно, совсем не по-военному, ответил санинструктор. — Так пойдут, кто на ногах. А с тяжелоранеными сам побуду, пока вы там с колонной не разделаетесь, — и санинструктор стал собирать в дорогу тех, кто мог передвигаться. Таких нашлось лишь четверо: связной Никитка, наводчик Сивашов, почему-то отказавшийся ехать на повозках с первой партией раненых, ездовой Леша Огарьков и молодой заряжающий Титков. Старшина Орешко тоже было поднялся идти, но его забил кровяной кашель — пуля навылет пришлась ему в грудь, и он отмахнулся от своей же затеи — искать лазарет пешком.
Солдаты, кто как, простились со своими ранеными товарищами, ушли к лошадям и орудиям. Оттуда молча, с внутренней жалостью стали ждать, как будет прощаться отец с сыном. Комбат обнял каждого солдата, пожал руки и сказал:
— Возвертайтесь скорее в батарею. Дел еще много у нас, ребята... А ты, Сивашов, носа не вешай, мы к тебе после войны всей батареей нагрянем! — Комбат еще раз обнял наводчика и поцеловал сына в глаза, в щеки, в губы, защемил пальцами нос. Выжал мокрость из носа, нарочито и всевидно отер руку о полу шинели: — Мне чтоб без этого самого, понял?
Солдаты в лад шутке всей батареей грохнули ободряющим смехом. Никитка засмущался и толкнул отца от себя:
— Ну тебя-яа! — поправил автомат и приложил кулак к каске, вытянув лишь два пальца.