— Ну, братва, спасибо! — поднялся Могутов, когда кончили бинтовать, и, засунув намаянную культю за борт шинели, где хранились Ольгины косы, собрался идти. Оживились и другие солдаты, гревшиеся о бока Братуна.
— Как зовут-то тебя, пехота? — спросил бывший моряк и разведчик солдата. Тот, отойдя в сторонку после перевязки, отмывал снегом кровь с рук.
— Саша!.. Александр Окладников, — охотно назвал себя солдат.
— Откуда ж такой будешь? — спросил вместо Могутова Оградин.
— Из-под Тулы я. С Еловой, что рядом. После ремесленного на работу в город пешком бегал. Дядя в гармонную мастерскую устроил... Сам-то он — мастер большой руки. Его гармони в Москву напоказ возили. Дядя хоть и помалкивал об этом, а мастеровые сказывали: сам Калинин его хвалил, а Буденный даже на тех гармониях играл. Дядя Богдан мечтал смастерить им по самой лучшей гармони и подарить, да война помешала.
Заговорился солдат, увлекся, а потом вдруг затих, словно кипятку глотнул.
— Да-а, другая музыка запела, мать-перемать, — кто-то матюкнулся из солдат, подошедших на разговор.
Разведчик посмотрел в лицо умолкшего парня и положил кулачище на его худенькое плечо — тот еле устоял.
— Ничего, браток, доделаешь еще гармони за своего дядю и подаришь, кому надо... Могутов, не зная о ранах солдата, ободряюще тряхнул его за плечо. Тот присел от боли. Он еще не успел пожаловаться, что двумя пулями навылет проштопана его грудь. Повязка, наскоро наложенная санитаром в бою, съехала на живот, раны обнажились, закровоточили. Перевязывать было некогда. Он с другими ранеными спешил в полевой лазарет. Да поди — найди-ка его быстро. Редко, но бывает, когда пули проходят в неглавных местах жизни, и смерть долго потом обхаживает обреченного, не в силах свалить его сразу, но знает, что она это сделает, как только солдат привыкнет к боли и ранам. В таком положении был и Саша Окладников. Кровь молчала в пулевых ранах, но гимнастерка была давно сыра от нее и горяча. Дырки в шинели заметало слегка морозцем, и тепло держалось у груди, слегка отупляя боль и давая солдату привыкнуть к ней. Саша, как и все другие его полумертвые спутники, держался какой-то общей силой, не думая ни о смерти, ни о жизни.
Держались такой силой все... Но в чем эта сила? Как знать ее? Вот повеселел Сашка — будто себе раны перевязал, а не чужому. Отчего светлицой подернулись глаза, зачем о гармониях заговорился?..
Отгадка всему — самая простая. Измученные ранами солдаты заговаривали меж собой для того, чтобы хоть как-то занять друг у друга силенок, хоть бы еще на одну версту пути, на часок жизни, а там... А там, надеется каждый, откроется и подвернется что-то такое, что пополнит все их утраты мужества и терпения, и они вновь обретут дух бойцов.
Люди боялись и другого, что они могут погибнуть на любом шагу дороги в этой прифронтовой глухомани и за занятостью делом никто не узнает о них. И потому каждый, открыто вываливая душу, наивно считал, что он если даже умрет, то что-то от него останется и кем-то запомнится он сам. Вот тут-то и оживало все, что у кого было в неприкосновенных запасниках души...
Огрызок Сашкиной жизни смерть дожевывала с особенным аппетитом. Он умирал у всех на глазах: лег на снег грудью, задышал как-то сорванно и редко, но не переставая говорить о дядиных гармониях:
— А как любо он и сам играл на них... Слушая, то жить лет тысячу захочется, а то хоть живьем полезай в гроб да помирай. Во-о как умел!..
Последние слова Сашка выплюнул с кровью. Не через раны пошла она, а хлынула горлом и задушила его.
Схоронили Сашку Окладникова и Ромку Покатова вместе с солдатами, которые умерли чуть раньше прямо в санитарной повозке, которую приволок к лесу разведчик Могутов. Какой силой он приволок — один он знает. Схоронили, и смертная истома — когда смерть уже кажется лучше жизни — заразно и живо передалась всем другим раненым. Солдаты, как по команде, поникли головой и замолчали. Однако наступившая тишина их быстро напугала, и кто-то затеял меж собой отвратительный спор: при памяти умирать лучше иль в беспамятстве?
— Смерти-то все одно — так или эдак...
— Да солдату не все равно...
— Ну вот что, — сердито перебил спорщиков Могутов, — кто охоч до смерти, валитесь отсюдова подальше, в овраг, и помирайте, кто как сумеет, а мы поглядим, как лучше, да могилу сотворим. Дай-кось только наперед я вас и языки ваши палкой обмеряю, чтоб в аккурате все было, — разведчик сделал вид, что ищет палку.
И напугал и рассмешил всех находчивый Могутов.
— Перебудется все, милые братцы! Бог даст, и во второй раз поживем. Чего о смерти тужить наперед ее самой. У нее своя бухгалтерия, а у нас своя, — как-то умиротворенно солдат Оградин заглушил ненужный разговор. Сел на снег и стал разматывать обмотки.