— Эт что ж получается-то: нас агитируешь по две жизни жить, а сам в преисподнюю засобирался, что ли? — Могутов шевельнул солдат новой шуткой.
— Не-е-э, мил браток, у меня с бело-смертушкой крепкий уговор имеица: пока я на войне да на пахоте — не лапай меня. А вот придет черед, когда отработаю свое на земле, тогда и пожалуй ко мне на чаек-беседу — поторгуемся... Так-то вот! — по-стариковски мудро Оградин поддержал шутку разведчика, чтоб хоть как-то отвести молодых солдат от невеселых дум и разговоров. — Кто еще свои обмотки не пожалеет?.. А ты мне на минутку нож дай, — обратился он к Могутову.
Все с любопытством наблюдали, что надумал и что будет делать старый солдат. Оградин не спеша вырезал с большущий лапоть лычину из коры осины, наложил на рану Братуна и примотал накладку обмотками.
— Вот наш спаситель! — сказал Оградин раненым, поглаживая рукой костистые салазки Братуна. — Если не до лазарета, то до жилья людского он доведет нас. В обязательном порядке доведет! Конь, он лучше нас дороги знает.
Будто заколдовал Оградин своих спутников — вмиг преобразились окоченелые лица раненых, и все, собираясь в свой нелегкий путь, как-то дурашливо завеселели от надежды, какую посулил им бывалый солдат.
Санитарную повозку пришлось бросить. Даже могутовской силой ее было не протащить по лесной дороге. Братуна тоже не запряжешь — мешала рана. Да и сил у него оставалось лишь на свои копыта. Все пока держались на ногах, и всем хотелось скорой дороги. Передом Оградин пустил коня, за ним валкой вереницей потянулись раненые. Молоденький снежок певуче-грустно захрустел под нестойкими шагами солдат и Братуна...
Глава четырнадцатая
Пока Братун блуждал по лесным и полевым дорогам и стежкам, группа раненых солдат то редела, то вновь полнела до взвода. Кто не верил в природную находчивость коня, отставал или свертывал с его дороги и уходил наугад, куда смотрели глаза. Те, кто умирал, не думая о смерти, валились с ног без последнего вздоха и стона, валились сразу, как только приставала смерть. А кому удавалось чуять свой конец, стыдясь бессилия, отбивался от группы, забирался в кусты, в воронку, в старый окоп и там замирал в страхе, утешаясь лишь тем, что не на чужих глазах принял последние муки...
На второе утро, никто не заметил, как появился солдат с двумя пухлыми вещмешками за спиной. Он ловко прибился к коню и, ухватившись за хвост, пьяно заковылял за Братуном, как исхудалый верблюд с опавшими горбами. Не было сил спрашивать: кто он, куда и откуда? Солдат костляв и стар, лицо побито зеленым порохом, глаза за очками ни на что не смотрели — в них гробовая пропасть. Пилотка с облупленной звездочкой непомерно велика, косо сидела на голове, наглухо зажав уши. Из-под нее сосновой стружкой выбивалась седина с табачным налетом. Шинель, однако, будто с чужого плеча: борта туго сцеплены крючками, полы не доставали и до колен. На жердинах ног выцветшие обмотки, намотанные, наверное, еще по весне, лоснились усохшей и затертой грязью. Трудно было понять, из каких частей солдат, каким чудом его до сих пор не запахала война. Ноги длинные, а семенил стариковскими полушажками, как побитый легким параличом. Рука, что держалась за хвост, быстро засинела — так прочно, будто навечно, он приковался к коню. Во второй руке — штыковая лопата, изрядно сточенная и наяренная работой. На губах — стыдливая улыбка, кровавые раскусы.
— Вот и хорошо! Вот и славненько! — непрестанно молотил он языком, опираясь на держак лопаты, как на посох.
«Что хорошо?» — никто не мог понять, потому как всех раздражали чрезмерно набитые вещмешки. С ними солдат-старичок больше походил на спекулянта-мешочника, чем на вояку.
— Не харчишки ли? — не без издевки поинтересовался разведчик Могутов, кивая на мешки солдата.
Тот вроде бы и не понял, забубнил свое:
— Вот и хорошо! Славненько все вышло, право!
— Однако запасливый ты, дядя! — как-то голодно пропищал Алеша Огарьков.
— Ой, как славненько!
Больше никто ничего не сказал чудаку-солдату до самого привала. Молча и передохнули. Шумел один Братун, надсадно выдувая из распухших ноздрей ошметки запекшейся крови. Солдат-старичок лежал спиной на вещмешках, не сняв их с плеч. Он слегка постанывал, как и другие раненые. Когда поднялись с привала, старик отказался идти дальше. Солдат Оградин, старшой в отряде раненых, слегка матюкнулся на старика и пристыдил его:
— Ишь, накрячил на себя! Ты бы еще перину тещину за собой приволок... Винтовка-то где?