Солдаты верили чутью Братуна и послушно плелись рядышком с ним, ухватившись уцелевшими руками за гриву и холку и даже за хвост. Верили, как последнему и верному своему спасителю, никогда и ни в чем не изменившему человеку.
Но как безжалостно бил стыд Братуна, когда тот, дав дневной круг, вдруг оказывался на том же месте, откуда сошел поутру или вечером. А все оттого, что рана левого плеча огненной вожжой непрестанно дергала, понукала и слепо заносила его влево и влево. Солдаты, не замечая невинного обмана, с прежней верой шли по новому кругу. Были моменты, когда отряд раненых достигал цели — деревни. Но там никого и ничего не оказывалось, кроме стонущих труб под ветром да кошачьего дикого визга на остывших пожарищах. И тогда конь с людьми огородными бурьянами пробирались дальше в поисках живого, еще не сгубленного войной кусочка России. Были минуты, когда всем хотелось умереть. Но умереть всем сразу, без обид и жалости друг к другу. Тяжко оставлять солдат в одиночных могилах. А последним двум, павшим в пути, и могил не осилили вырыть. Земля занялась морозцем — зубами не угрызешь. Забросали Петра Мигунько листвой со снегом, прикрыв лишь глаза шапкой, чтоб не засорить их васильковую просинь. Стлеет шапка по весне, и будет Петр, молодой украинский мужик, снова смотреть в небо; днем отгадывать самолеты (чи наши, чи нимиц), а ночами искать свою звезду, насказанную набожной, во все верующей бабкой. А на другого солдата — имени его никто не знал — и листвы не оказалось — в поле пал. Мерзлыми колмышками обложили. А на глаза (они тоже не закрывались у него) заломили его же перевязанную руку. Не охнул, не укорил за боль. Так и остался молчуном. Война сойдет с этого поля, старички-пахари найдут и погребут останки безымянного солдата, тогда и помолятся — и все простится друзьям его, которым невмоготу уж было отрыть могилу в свое время.
Умереть всем сразу — куда лучше!.. Но как это сделать, если даже раны не одинаковые, не одногодки и не одноростки они. Одинаковыми у них были только солдатская судьба и смерть. Но об этом-то как раз и не знал никто из них и не думал.
...На какой-то уж день — кто считал их? — Братун вывел-таки солдат к жилью. За открывшимся кукурузным полем показался дымок, другой, третий. Живая деревня! Дым из труб не тот, что из пушек. Он пахнет избяным теплом, хлебом, людским житьем-бытьем. И солдаты податливо расслабили свои истерзанные души, сполна придаваясь бессилию и ожиданию чего-то живого и надежного. В тех избяных запахах и солдатских ожиданиях было столько человеческой скорби по всем потерям, что так и казалось: только ею, этой безмерной скорбью жил и выжил этот фронтовой, будто ничейный край... Безветренный, но хваткий морозец не давал дымам ни заваливаться за крыши, ни смешиваться друг с другом. Дымы стояли серо-мраморными столбами, на которых ладно и прочно держалось небо, тоже серое, с грязноватой синцой. Дымовые столбы и небо повиделись несокрушимой крепостью, прибежищем уцелевшей в этих местах жизни. Казалось, тут — и конец и начало света. А вокруг чудом уцелевшей деревни — пустота да война.
Пожухлые кукурузные былья повалены давно ветром, а не жаткой. Потому лежат они в том смертном порядке, как покошенные из пулеметов полураздетые пленные солдаты. На такое поле ни копытом, ни сапогом не ступишь — грешно. Поманул Братун солдат за собой по межевой, слегка укрытой снежком балочке. Да сразу не послушались солдаты. Растаращились на невидимую пока деревню — верят и не верят, что цела еще Россия. Горьковатые дымы живых изб томили и радовали солдатские опустевшие сердца. Силы-то и потратились на ту радость. Шагу шагнуть не могут, будто пришли уже, повалились в снег. «Ишь, сеновал нашли», — невесело подумалось Братуну. Он еще нашел силы повернуть назад к солдатам, хватнув на ходу обклеванный початок кукурузы. Загорелись зубы от непривычного корма, затуманились думы, будто сон-травы нажрался. Потянуло тоже наземь. Рядышком и привалился брюхом к людям. Солдаты, ища сугрева, без сговору потянулись, как во всякие привалы к Братунову теплу.
Устин Оградин, опираясь на винтовку, словно на посох, брел позади и не видел, как попадали в радостном бессилии солдаты. А когда увидел, то исступленно, не своим голосом заорал:
— Встать! Вста-ать, гады! Трусы! — Загребая ботинками снег и волоча за собой винтовку, побежал к ним Устин. Но сил не хватило и на десяток шагов: будто штыком садануло в спину — не устоял солдат, упал и по-отцовски завыл: — Ах, нелепость какая! До жизни добрели ведь, миленькие... У самого порога жизни снова смерти поклоны отвешивать надумали. Эх, братцы солдатцы...