Подмывает душу, но в сей час не торопится Васян. Ждет, когда в ночной усыпке погаснут окна. Прикидывает‚ сколько ушло времени, как Клаша повесила замок на васянинскую избу. Тем часом и прорвалось небо. Заслезилась деревня окошками, а потом словно зажмурилась от грозы, потушив свои последние огни. Тут-то и тронулся Васян, провалился в мокрую темень.
Идет, петляет огородами, как матерый волчище при гоне. На сапогах пудовые ошмети грязи, но шаг Васян не сбавляет. Месит и месит пухлявые грядки, налитые тяжелым дождем. Нащупывает наконец заветную стежку, идет тише. Зато громче зачавкали сапоги по дорожной склизи. Поволок ноги, не поднимая, будто на лыжи встал. Скоро промок ватник, щекотно захолодило между лопатками. Приостановился, чтоб дух перевести. С десяток шагов, не больше осталось! Присел — словно дом поднял, к небу картинкой приложил его и оглядывает: свой ли? Прыжок, второй — и Васян у стены. Крестом прилип, будто родного обнял...
Затаился — ночь слушает. А в ней черный ветер, как подвыпивший парень, во всю вольную погуливает, за тучками, словно за девками, гоняется, ошалелый. Поиграв с тучками, на сельсоветскую контору взбирается — флагом хлопает, балуется...
Ветер свое, а сердце свое постукивает. Жутковато Васяну. В самый час!.. Нащупал окошко, что на двор глядит, плечом налегнул на переплетину — и Васян в доме. Присел на Клашин стул дух перевести. Торопиться не к чему: вся ночь за ним. Дождь словно гвозди вбивает в крышу. Гудит она, заглушая жар васянинских вздохов. А Васяну мало этого. Ему гроза нужна. На нее, знал он, много списывается риг, сараев, ометов, изб тоже. И библиотеку спишут — не велика беда. Никому — так никому!..
Впотьмах, но заученно верно идет Васян в кладовку, где утварь всякая, лампа и керосин. Нашаривает жбанчик с горючим, идет к стеллажам. Льет керосин на книги, на Клашин столик, на пол. Бросает в угол опустевший сосуд: Тот гремит, ломая тишину. Но Васяну теперь не страшно: Огонь не выдаст, залижет следы. Пока очнется деревня, волчатник уже будет у логова. Не зря мешок захватил. Дознавайся потом, в какой час гроза ударила в избу Васяна...
Осмелев, он, не торопясь, лезет в карман за спичками, словно трубку прижечь собрался. Подошел к окну, еще раз прислушался: спит деревня, шумит свое непогода. Все верно, как загадывал, как хотел Васян...
Сломалась первая спичка. Не вспыхнув, осеклась и вторая. Затряслись вдруг непослушно руки. Скрипнула за окном старая липа, словно человек, простонала под ветром.
«Свой же дом и своими руками?» Нет! Не осилил Васян бросить загоревшуюся наконец спичку. Заглушил ее в кулаке, прижарив слегка ладонь. В непонятном страхе метнулся Васян к проломленному окну. Оттуда — на задворки.
Назад снова огородами. Замельтешил Васян в струях ливня. Дальние всполохи скрывшейся грозы гнули его на миг, а то и пластом кидали на грядки, но тут же бросался Васян в темноту и бежал дальше. Не к бобылихе Стехе бежал он, а к старому логову. Туда вернее. К волкам не всяк ходит. Переждет, пересидит ночку — Васян на воле вольной.
Деревня давно позади, а бега Васян не сбавляет. Небо осело на плечи — и тяжело и легко: Васян и внизу и в выси небесной.
Сладко душа заныла: «Дом цел!» И липнут к той нутряной сладости костлявая баронесса на рысаках, и Клашка в пожаре, Денис Донцов и колхозники на костылях, черный ветер и сельсоветский флаг, горелые ракеты и бобылиха с ножом за голенищем... Липнет все, и делается тяжко Васяну Унжакову. Так тяжко, что сердце, холодея, закатывается.
Добежал до волчьего овражка и потерялся в изломах звериных троп.
Спохватились Васяна сразу, поутру, но не скоро нашли. А когда нашли, деревня пошла поглядеть.
Лежал он в подлесном овражке, у того самого логова, куда по весне приходил за выводками. Лежал, прильнув ухом к траве, борода дождем вбита в землю. Одним ухом он словно выслушивает потерявшийся след, над другим жужжат, справляя свою панихидку, зеленые мухи.
1966 г.
ЗАПИНКА
Рассказ
Студено. Мороз жмет — дух захватывает. Егорыч даже на солнце обижается: спустилось низко, в каждое окошко заглянуть норовит, яркое — смотреть больно, а тепла не дает. Последние морозы цепки, боятся — весна подкараулит.
Егорыч в заплатанной шубе, в толсто подшитых валенках. У ног — рыжий Волчок, заиндевелый от ушей до хвоста, дрожит, вот-вот из шкуры выскочит. Смотришь на него — холоднее становится. Егорыч треплет себя по бокам, дышит в рукавицу, сосульки на усах отогревает, а то легонько топтаться примется. Но стынь не отступает.