Пока Андрей обедал, Пашка сидел в кабине трактора и разглядывал оттуда его лицо, силясь понять, обидела его мать или нет. Не разобрался, но удивился, что дядя Андрей тоже как-то часто посматривал на него и так щурил глаза, будто ему уже известно, что в Пашкином задачнике лежит снимок. Пришлось показать его, не дождавшись, когда дядя Андрей пообедает.
— Э-э, браток! Значит, с меня причитается? — рассматривая свой трактор, себя в овале, пошутил дядя Андрей. — Ну, вот что: приезжай-ка вечерком на лодке, порыбачим с тобой сегодня...
Пашка пригнал лодку под вечер. Бабка позволила порыбачить с дядей Андреем.
Подруливая к старой коряге, Пашка увидел дядю Андрея на берегу. Он, видно, только что выкупался. Сидел в одних брюках, жевал молочную тростинку. Выстиранная гимнастерка, обнимая рукавами куст лозы, сушилась на солнце. Рядом в траве сапоги, портянки с отпечатками потных ног.
Привязав лодку, Пашка со своими узелками выбрался на берег. Лохмач остался в лодке на охапке травы — так и не проснулся старый...
Ужинали вместе. Особенно вкусными показались в этот раз и рассыпчатая гречневая каша, и блины с холодным молоком, и свежие огурцы с медом. Меду сама мать наложила.
Пока Андрей настраивал удочки за шалашом, а Пашка мыл посуду, солнышко начало краснеть и катиться за лес. На рыбалку решили взять и Лохмача. К этому времени он проснулся и выбрался из лодки. Видно, проголодался: юлит у ног, словно чует, что и ему достанется что-либо из мелкой рыбешки.
Берегом дошли до луки. Место знакомое, рыбное... Тихо забросили удочки. У дяди Андрея их две, у Пашки — одна. Круги от удара поплавков перемешались, разошлись и пропали. Возле поплавков закружились мошки. За ними стала охотиться мелкая рыбка. Выпрыгнет, блеснет осклизлым бочком и опять в воду. Пашка, любуясь, спросил:
— Это зачем так?
— Мошек ловят, кормятся. Дождю быть. Чуешь, как сильно кувшинки пахнут? Тоже к дождю.
— А-а, — протянул Пашка, но тут же возразил: — Нет, не будет дождя. Если вечером здорово трещат кузнечики, наутро наверняка ясная погода будет.
— Откуда ты знаешь?
— Мамка говорила.
— Ясная, говоришь? — Андрей вслушивается в вечернюю трескотню кузнечиков. Мало-помалу они утихают, и ничто больше не трогает тишину. Лишь иногда попавшаяся на крючок рыбка трепыхнется в воде, качнет речную гладь, и снова все окутывается покоем...
К шалашу вернулись, когда совсем стемнело, а из-за луга, что на противоположном берегу, начала подниматься луна. Она быстро пошла вверх, словно кто-то из ребят ловко поддал футбольный мяч из светлой лосевой кожи. Пашке даже понравилось. Хоть и устал, стоял, любовался и, кажется, ждал, что вот-вот мяч упадет вниз, прямо в Локну. Лохмач рядом, потираясь о мокрые от росы штаны Пашки, тоже смотрел на луну теплыми собачьими глазами и тоже будто ждал, когда она свалится в воду, чтобы броситься за нею...
— Озяб, наверно, полезай скорее в шалаш, — сказал дядя Андрей. Сам пошел опустить кубарик с рыбой в воду.
Когда вернулся, Пашка уже лежал на подстилке из травы. У ног устроился Лохмач. От него ступням тепло-тепло, как в кабине трактора. Пес не спал, должно быть, слушал, как в прибрежных камышах спросонок плескалась рыбешка. Старый-старый, а все чует. Пашка-то это знает...
Андрей снял фуфайку и сунул ее под голову Пашке. Мягко, тепло. Сверху накрыл шинелью — и сон, прокравшись в шалаш, медведем наваливается на мальчика. Виден лишь огонек Андреевой папиросы. При затяжке он разгорался ярче. Дядя Андрей смотрел то на Пашку, то на дверь шалаша, откуда несло остывающей речкой, рыбой, запахом тронутой залежи. Все это смешивалось с дымком папиросы, теплело от него и тоже, казалось, укладывалось на ночевку.
1958 г.
КРАСАВЧИК
Рассказ
— Ты мне гарантию, гарантию определи! — орал во всю глотку Серега Жидков на председателя, последним отъезжая от правленческой конторы. — Я тебе не за агитацию буду пахать, а за хлеб!
Трактористы, порядком изругавшись с председателем за харчи и за оставленную на поле солому, наконец, потащились на весновспашку.
Феде Кузякину, молодому практиканту, стало страшновато от мысли, что придется, может, работать рядом с Жидковым. Пугала сила и грубость этого человека, его манера грозиться и ругаться. И еще ему как-то стало жалко старичка-председателя. Несмотря на теплынь, одет он был в полушубок, на ногах валенки с калошами. И только на голове — летний картуз. Степан Степанович, видно, нехорошо себя чувствовал и потому безразлично отнесся и к ругани Жидкова, и к просьбе практиканта послать его тоже на пахоту.