Люди молча подняли Петруху на телегу, перепрягли коня, замотав перелом оглобли вожжами, и тронулись к деревне.
Деревня встретила покойника тихо. Петрухина ребятня, пользуясь безнадзорностью, гомонила где-то на слободе, ничего не ведая еще о навернувшемся горе. Лишь старый слепой отец выполз к телеге, протянул руки, словно к святому, и начал оглаживать посиневшее лицо сына, узнавая и не узнавая его. Узнав, закрестился и захныкал, как малое дитя. Бабы отвели старца в угол сада, под засохший вяз, и приказали сидеть, пока за ним не придут — в одиночку не грех поплакать и мужику. Отвели, а когда стемнело, в суете забыли о нем. Так и проплакал тот всю ночь в обнимку с таким же древним вязом, как он сам. Печально целовал его, будто своего Петруху, насмерть пришибленного грозой.
Пастухова изба зарыдала утром, когда из больницы привезли Домну с младенцем. Взвыла и вся деревня — будто спохватилась: как велико горе, и тронуло оно не только Петрухин дом, но и каждый двор.
Коровы, согнанные со дворов, неприкаянно бродили в огородах, топча и разоряя все, что у кого было. Подпасок Сеня-немой, не справившись со стадом, убежал в житные хлеба и томился там в одиночку.
Братун, поглядывая из оконца конюшни на огороды и бестолковых коров, с тоски грыз комягу и бил ногой в камень стены. Его суеверно побаивались запрягать, и он весь день простоял без работы. Конюх Филипп у ворот строгал лесинку, готовя ее на замену поломанной оглобли. Работал и по-стариковски ворчал на Братуна:
— Угораздило же полем гнать. Дубравой тесно им... Простору захотели. А молонья простора не любит, што ли?.. Эх, грех тяжкий!
Конюх. вздохнул, помолчал маленько и снова забубнил:
— Кого послушал? Петруху! Да ему хоть по небу самому кати. Привык к воле... Дорогу быстру захотел. Вот и угомонило... Три аршина — вся дорога тебе, милай. — Филипп посмотрел на Петрухину избу, хотел перекреститься — уж было руку занес, да раздумал. Плюнул на ладонь и — за топор. — Лесок, он уберег бы... Эх, Братун, на тебе грех. И поди снеси его теперь. Копыт не хватит, милок. Стой! Чего колотишь в стену-то, — заругался Филипп на коня.
Заругался так, без всякого зла, для малой утешки души, потревоженной общим горем. Братун послушался конюха и остепенился.
На третий день мужики понесли Петруху на погост. Мягко покачиваясь на старинных холстах, наверное, в первый раз он был доволен собой. Утихший, переделавший все по судьбе, Петруха теперь ничего не желал, кроме покоя, так трудно и просто добытого. Все это явно было выписано на его изрядно стемневшем лике — подходи и разговаривай с ним.
Старухи, никто не видел как, сунули в руки Петрухи крохотную иконку и прикрыли ее от злых глаз краем коленкора. Он покорно нес ее, со всеми согласный и безотказный, как в прежней живой жизни. И мало кому вспомнилось, что Петруха до самых последних дней страстно желал «записаться» в партийцы, да стыдился своей малой грамоты. Иконы выбросил из красного угла, когда мать умерла, и все готовил себя в коммунисты. Слепой отец до сих пор не знает о том и крестится на пустой угол, где висят лишь лохмотья старых обшарпанных обоев...
За гробом плотной толпой шли бабы. Все вышли, кто хоть малость передвигал ноги. В белых платочках и кофтенках, в юбках черных — не на праздник шли, издали вся эта толпа походила на сползшее с неба облако и продолжающее свой путь по воле божьей туда, куда ведет, словно свое стадо, Петруха.
Во след бабам увязались за своими хозяйками оставшиеся без призора коровы. По странности дела их никто не отгонял, и они шли, дымно взбивая растоптанными копытами дорожную пыль. За коровами шагал Братун, таща телегу с новой белой оглоблей. На телеге Петрухина ребятня. В задке, свесив заморенные ноги, сидела Домна с грудным Петрунькой. (Бабы присоветовали назвать младенца именем отца.) Домна, отупевшая от горя и слез, больше не плакала, пусто глядела на уплывающую от нее деревню да поминутно совала грудь в красную мордочку давно уснувшего малыша. Те, кто за спиной матери, нашли занятие повеселей. Разнюхали миску, с кутьей, завернутую в салфетку, поочередно запускали в дырочку ручонки и выгребали пригоршнями рис в изюмом. Их так увлекла эта сладкая забава, что забыли они, куда и зачем едут.
Братун, отфыркиваясь от пыли, поднятой коровами, норовил опередить Петрухино войско, да так и не удалось — не малое то было войско.
Без попа и музыки, под бабий рев опустили Петруху в могилу. Навалили земли на него, и все стихло, как после недавней грозы.
— Перед бедою все мы, перед смертью человек всегда один, — пробурчал над ухом Братуна Филипп, поправляя, не зная зачем, узду.