Заслышав голос, загомонили другие, кто как горазд:
— Бог дал, бог прибрал...
— Нет тут воли боговой...
— Конь притянул удар...
— Не вали на коня, он тебе не скотина, — осерчал Филипп.
— Природа балансец наводит, — мудрено заметил колхозный счетовод Осип Минеич. — Кого грозой, кого болезнью, а все равно приберет она.
Будто напугал всех Минеич — смолкли пересуды, и всех потянуло ко дворам. Древние старухи, обойдя могилки родимых, вскоре тоже поплелись в деревню.
Опустел погост. Лишь коровы до самого загонного часа сквозь плетеную оградку пялили свои ненасытные глазищи на взыгравшую после дождя кладбищенскую травку и легонько взмыкивали, силясь побудить своего пастуха.
Но вот пришел за ними Сеня-немой. Он не Петруха: с коровами разговаривает только кнутом. И они понимающе потянулись на дорогу. Выйдя, Петрухино войско с печальной ленцой побрело к людям, перемешивая пыль с закатным солнцем...
Глава вторая
«Перед бедою все мы, перед смертью человек всегда один!..» — живым голосом повторились слова старого конюха Филиппа. Братун поднял голову, заслышав этот голос, и замер, как перед последней пулей. В нем докипала какая-то тихая, но возмущенная сила жизни. И как жестока эта сила на исходе своем — ничто не мило ей, подай смерть!
Похоронно падал снег на бугроватый лоб Братуна, таял в глазах, застил от сердца явь. И сердце пустело с каждой белой каплей, слетевшей с небес. Лишь думы все отчаяннее грызли череп, рвались наружу, на свободу, боясь умереть вместе с Братуном...
Белый бред... Белый лес... Белый снег...
Это последний снег! А был и первый — помнит Братун. На Веселом лужку он игрался тогда с матерью, вороной чистенькой кобылкой. Она отчего-то была грустной и все хотела задремать, но шалун-конек не давал ей покоя. Тыкался без надобности и голода под брюхо матери, чесался об отвислую губу золотистой гривкой. Даже зубы пробовал поточить об ее коленки, а мать, чудилось ему, чего-то ждала и не радовалась сыну, как прежде. И вдруг с неба (будто конюх Филипп опрокинул севалку) посыпался белый овес на луг, на траву и в одночасье покрыл белой пеленой все вокруг, даже мать и его самого. Удивился и заволновался Братун — все ушло из-под копыт под белое чудо. Это был снег. Первый снег в его жизни! И он, испугавшись, полез под брюхо матери, как это сделали его сверстники. Вскоре пришел Филипп и погнал всех на конюшню. Двинулась и мать, а Братун все боялся шагнуть по снегу, думая, что под ним нет ни травы, ни земли и полетит он сейчас в пустоту, как в младенческих снах он летал в бездну, страшась стука собственного сердца и бредовой кружливости в голове. Страшна и страшно хороша была жизнь в тех секундных полетах... Дивились и пугались снега и другие перволетки. Матери-кобылы теплыми копытами плавили нестойкий еще снежок и бодрящим зовом манили за собой молодняк. Жеребята пугливо упрямились, и Филиппу пришлось пустить в ход хворостину — кнута он молодняку еще не показывал. Бегает старик от одного жеребенка к другому, шебаршится, хворостиной грозит, а из-под его сапога трава поднимается, да веселая такая, будто земля этой травке второе лето посулила. Малость поосмелели жеребята, но шли на конюшню сторожко: с присядом и оглядкой. Долго ругался конюх Филипп и ржали матери в тот первый снег...
Белый снег... Белый лес... Белый бред...
Сколько погод и непогод перенес Братун за свой лошадиный век, сколько дорог и снегов перетоптал! А вот последний снег, как и первый, не дает ступить, волнует: что под ним? Осталась ли земля — копытам не верится! Предсмертный бред кого хочешь закует и заворожит...
Увел этот бред Братуна в его прошлую, хорошую и нехорошую, жизнь. Была в той жизни воля и кабала, хлевная сытность и голодуха, радостная работа в борозде и безотрадные погулы на опустевших, недородом сгубленных полях и лугах. Был у Братуна и свой теплый угол на колхозной конюшне, где коротались думные и бездумные лошадиные ночи. Сколько таких ночей прожито, сколько передумано и не додумано за те далекие тихие ночи! Вот и сейчас, в предсмертном бреду, почуял себя Братун на колхозной конюшне...
В расщелину замшелых бревен виден Веселый лужок. Давно на нем отбуйствовали и первый и второй покосы. Плешины стриженой травы рыжели на солнце, седели в росу и голубели в легкие дожди. Но в любую пору заманчив лужок за конюшней. Август напускал хмурь, погромыхивали над лужком перелетные тучки, а то и звездопад налетал на него, — но всегда лужок манил коней, зазывал их на веселую травку. А за лужком — овсы. Ах какие это овсы с перезрелым звоном! Но их тоже покосили, как и траву на лугу. Свезли овсы в закрома, а звон их еще стоит над полями.