«Боже мой, не по одним окопам и большакам война прет, а через всю землю и небом тоже прет», — со вздохом подумал Веретов, не отводя глаз от деревни за рекой, над которой сиротливо блудили подпаленные с краев облачка с пепельной придымкой затухающего пожарища. «Нам, солдатам, тяжко, а каково теперь Родине?..»
— Гриша, глянь на речушку. Не знаешь ее?..
«Может, обойдется», — вновь ожила надежда у Невзорова.
— Тургеневских певцов эта речушка. Она. Орловским большаком перехвачена. Она! Бывал... Приходилось...
К чему вдруг — не понять, начал, начал разгоряченно, будто книгу читать, о здешних местах рассказывать. Ожил — и просветлело на малую минутку вокруг. Явились и красота и простор! Но тут же опять все отошло в давность — как ничего не бывало. Стоят в обнимку, вольно стоят, а шагнуть некуда... И давнее, о чем слушал Невзоров, и ближнее, что видел теперь, — все смешалось в чудно́е и тяжкое. Не удержал Невзоров комиссара. Осел тот на окровавленную солому и, словно засыпая, сказал:
— Я ведь, Григорь Никитыч, помню, где кто полег из наших. А последних — вовек... и там не забуду...
Вцепился комиссар в седые корневища жита, подтянулся маленько и с надсадой выдохнул последние слова:
— Она, она, эта речушка...
Видеть умирающего человека — значит видеть заново и всю свою жизнь. Однако Невзорову она не представилась ни малой минутой, ни веком. И была ли она у него, эта самая жизнь?
Тишина! Это все, что осталось от прошлой жизни и вчерашнего боя. Все теперь наглухо затянуто ею.
Смотрит Невзоров, как о бронзу хлебов точат свои зубы мыши. Глядит и думает: даже этой твари комиссар позволяет теперь взбираться на грудь, ползти по рукаву гимнастерки к пучку хлеба, что зажат рукой при последнем вздохе. Вот она, серая зверюшка, перехватывает стебелек. Пальма целая для нее, а падает! Бежит мышь к павшему колоску и начинает храбро лузгать, расправляться с ним как хочет.
Муторно, гадко. Невзоров достал из кармана брюк пилотку, положил на глаза комиссара и — пошел-прощай. Пошел не по тропке, назад или вперед. Пошел туда, где кончалась тишина, где стоял грохот танков и рев машин. Пошел прямиком на дорогу, которую только вчера его батальон уступил противнику. Не впригибку пошел — по грудь самую зашагал, обивая колосья и обсевая землю перезрелыми зернами...
Так бы и ушел Невзоров, да живой дом у дороги, две души возле. Уцелевшее человечье гнездышко! Разве пройдешь мимо?
Не взрослые они, эти два человека. До вчерашнего дня вся война умещалась в их ребячьих карманах: по осколку от фугасок, по пятку стреляных гильз да по солдатскому баранчику завели на поясах. Это вчера!
А сегодня? Всего через день в сараюшке над погребом они прятали уже дедовскую шомполку. На какой случай прятали — им одним ведомо...
«Жива еще Россия, — так наверняка бы сейчас сказал комиссар Веретов, — и конца ей не будет!..» Невзоров устыдился своей недавней слабости и задумки — выйти на дорогу и живым кинуться под танк иль, на худой конец — пустить пулю в лоб, где-нибудь в укромном местечке, чтоб никогда не нашли его и не придали позору.
Невзоров подошел к ребятам. Подошел незаметно и тем слегка напугал их.
— Ой, раненый весь! — вскрикнул Петька, который поменьше.
— Нет, целый я, — бухнул Невзоров, словно тоже с испугу, и шмыгнул к ребятам в сарай.
— А почему целый? В крови, а целый? — непонятно Сережке, что постарше и посмелее. Парень переспросил еще раз и бросился в избу.
«Почему целый? Почему не тронутый даже раной?» — виновато изумился сам Невзоров.
Скоро вернулся Сережка. На плечах у него широченная дедовская фуфайка.
— Я, ребята, каменный, вот и уцелел, — Невзоров неуклюже стал городить шутку. — А пуля камень не любит, рикошетит от него.
Загадку загадал ребятам. В самом деле: гимнастерка в крови, а сам лейтенант без раны, живой. Сидят ребята на соломе, глазами хлопают — отгадку требуют.
Слишком тяжка была та отгадка-правда. Отвел Невзоров ребячье любопытство от нее. Отвел на родной Урал. Там прошло его детство, в скитаниях прогорела неяркой зорькой юность. Там мужиком стал и отцом... Как когда-то старики ему, так теперь сам Невзоров понес бывальщину и небывальщину о седом Урале:
— Горы там — во, облака по брюхо. Что ни гора, то — богатырь. Взойдешь на одну — духом вскрепнешь, грудью толкнешься о другую — сил наберешься, глянешь с третьей — глаз наостришь, зорким станешь. Кто на Урале бывал, у того и «броня каменная», пуля не возьмет...